Ревнители. Братья святого Краснопева, заточившего целую семью, – а люди даже не подозревали, что привезённую ими книгу провозгласили запретной. И вот любимица праведной Аэксинэй разрешилась от бремени едва ли не в тот самый день, когда на головы узникам посыпались камни. Скоро мужнин голос перестал отзываться из дальней каморы, и с Шерёшкой остались лишь «распоясанные» за стенами справа и слева, а маленькая дочь тянулась к груди, но у матери не было для неё молока… «А потом к нам склонилась Владычица. Всякий рождённый узрит впереди смерть…»
Ворон вдруг спросил:
– Учитель, кто такой был Гедах Керт?
Он никак не ждал, что Ветер засмеётся в ответ.
– Почему «был»?
– Так в родословных книгах листки вынуты… Когда я на стене прочитал…
Ветер усмехнулся:
– Ты, чудо лесное, Гедаха этого очень хорошо знаешь.
– Я?..
– Ты видел его в Житой Росточи, когда я там долю крови забирал для Владычицы. Только он давно сложил царственноравное имя. Теперь он предпочитает зваться Кербогой.
Ворон открыл рот. И молча закрыл.
Ветер продолжал:
– Под самую Беду Круг послал меня в Царский Волок – устраивать воинский путь, способлять Краснопеву… – Он помолчал немного, передохнул, говорить было трудно. – Приехал я уже на развалины. Я увидел глыбы, ставшие могилой ревнителя, и узников, чудесно обойдённых гневом Справедливой. Я и решил, что помилованные Владычицей более не подлежат земному суду.
– Тётя Шерёшка рассказывала, ты её на руках вынес…
Ветер посмотрел на Ворона, улыбнулся:
– Я же не Краснопев с его святой непреклонностью. Я вытащил наружу несчастного старика с урезанным языком… молодую мать, превращённую в безумную ведьму… и боговдохновенного Гедаха, которого, полагаю, ещё долго будут помнить после того, как наши с тобой имена сотрёт время. Ревнитель его не казнил только потому, что смерть человека такой знатности требует царского разрешения. А царь Аодх то ли не успел разрешить казнь, то ли не пожелал.
– И ты… пошёл против мудрецов Круга…
– Я не захотел остаться в глазах людей погубителем чудесного стихотворца. Я предпочёл взять с него слово – если уж петь о Владычице, то лишь так, как велит Круг. Это слово он пока держит, а я его и не трогаю. – Ветер помолчал. – Вы, сыновья, можете не бояться, что Круг меня отсюда на высшее служение заберёт, не гожусь я для этого. Ну и я, сколько смогу, Люторада подальше от Чёрной Пятери держать буду… Я вас торить пытаюсь верными воинами для Владычицы и государя. А ревнителей, чтобы волю Круга блюсти, без нас на свете довольно.
Ворон долго молчал, чувствуя, как одно складывается с другим, делается понятней. Вот только в мире, казавшемся обжитым и постижимым, вдруг резче обозначились непроглядные тени.
– Учитель… – выговорил он затем. – Так они тебя теперь… за Шегардай… за то, что снова певца отпустил… из-за меня…
– Вот чего не боюсь, – хмыкнул Ветер. – Врать не буду, я тоже об этом думал сперва. Но люди уже доносят, что Люторад со старцем определили Брекале покаянный урок: сколько было у него хулительных скоморошин – во искупление каждой сложить по две хвалебные песни. Ну и, само собой, обращённицу.
– Жил скоморох, гонитель Правосудной… – немедленно пропел Ворон. – Праздный народ смешил он на торгу…
– А дальше?
– В городе Шегардае многолюдном, там, где дворец стоит на берегу…
Ветер заметил:
– Пока больше получается про Шегардай, а не про обращение.
Дикомыт пожал плечами:
– Горожане вечем стояли. Дворец будут заново строить.
– Я знаю.
– Учитель, а как думаешь, Фойрег тоже отстроят?
Ветер даже удивился:
– Фойрег?..
– Тётя Шерёшка рассказывала, – смутился Опёнок. – Про дворцы, стены…
– Много лет назад я ездил в Фойрег. Воистину, царский был город, – вздохнул Ветер. – Теперь, говорят, и места не найти, всюду лишь оплавленный камень. Там скалы таяли от жара… тёкли, словно воск… – Задумался, неожиданно спросил совсем о другом: – Так ты правда в Шегардае пел на торгу? Или всё врут люди?
Ворон застыдился, опустил голову. «А как было иначе? Я просто не хотел, чтобы ты… чтобы они тебя…»
– Не врут… Пел.
– Прямо на торгу? В людской толпе?
– Воля твоя, учитель… Пришлось.
Ветер заслонил ладонью глаза:
– Слышала бы Айге… У тебя в родне все такие?
– Какие?
Пока источник подбирал слово, в трубе зашуршало, из каменной пасти вылетело чёрное облачко.
«Лыкаш!» – сразу подумалось Ворону.
– Инберн старые времена вспомнил, – засмеялся Ветер. Закашлялся, сморщился, но смеяться не прекратил. – Когда мы новыми ложками были, он в поварне живмя жил, а мы с Космохвостом без конца наказанные сидели… Достанешь?
Ворон принёс свёрток, сдул сажу.
– Ешь, сын, – сказал Ветер. – У тебя небось после Шегардая куска во рту не было.
Ворон мотнул головой:
– Нет, отец. Пополам!
