Таис, глядя в небо, вдруг становилась бесшабашно- веселой, тут же меняясь на олицетворение глубокой печали, то выражением грозного упорства бросала вызов судьбе, едва уловимыми движениями губ, век, бровей и ноздрей её прямого, как отглаженного но линейке камнереза, носа, с критской занадинкой у бровей, смягчавшей тяжёлую переносицу классического эллинского типа.
Однажды, когда Таис показалась Гесионе более печальной и задумчивой, чем всегда, фиванка решилась спросить:
– Ты всё ещё продолжаешь любить его?
– Кого? – не поворачивая головы, спросила Таис.
– Александра, разве не он самая большая твоя любовь?
– Лисипп как-то сказал мне, что искусный ваятель может одними и теми же линиями дать плоть, могучую и тяжёлую, как глыба, и может вложить в своё творение необыкновенную силу внутреннего огня и желания. В одном и том же образе… почти в одном.
– Не совсем поняла тебя, одичала среди болот и корабельщиков,- улыбнулась Гесиона. Афинянка осталась серьёзной.
– Если человек хочет следовать богам, то его любовь должна быть такой же свободной, как у них,- продолжала Таис, – а вовсе не как неодолимая сила, давящая и раздирающая нас. Но странно, чем сильнее она завладевает своими жертвами, чем слабее они перед ней, в полном рабстве у своих чувств, тем выше превозносятся поэтами эти жалкие люди, готовые на любые унижения и низкие поступки, ложь, убийство, воровство, клятвопреступление… Почему так? Разве этого хочет светоносная и сребро- ногая Афродита?
– Я поняла. У тебя нет никакой надежды?
– Знаю давно. Теперь узнала и ты. Так зачем же рыдать под звездой, которую всё равно не снять с неба? Она совершит начертанный ей путь. А ты совершай свой.
Фиванка более не возвращалась к вопросу о любви Таис.
Они бывали на симпосионах, до которых персы, увлеченные примером художников, стали большими охотниками. Кроме Эрис, которая наотрез отказалась смотреть на людей, много жрущих, пьющих и мало танцующих.
Таис тоже призналась Гесионе в своем отвращении к виду много едящих людей. Здесь сказывались разность эллинского и азиатского воспитания. Таис с детства была очень чувствительна ко всякому проявлению грубости, а теперь сделалась и вовсе нетерпимой. Нелепый смех, пошлые шутки, неумеренные еда и питье, жадные взгляды, прежде скользившие не задевая, раздражали ее. Афинянка решила, что начинает стареть. Оживленные разговоры, подогретые вином, поэтические экспромты и любовные танцы стали казаться пустяками. А когда-то и ее, и золотоволосую спартанку звали царицами симносионовсимпосионов.
– Это не старость, мой красивый друг,- сказал Лисипп на вопрос афинянки, слегка ущипнув её за гладкую щеку, – назови это мудростью или зрелостью, если первое слово покажется тебе слишком важным. С каждым годом ты будешь отходить всё дальше от забав юности. Шире станет кругозор твоих интересов, глубже требовательность к себе и людям. Обязательно сначала к себе, а потом уже к другим, иначе ты превратишься в заносчивую аристократку, убогую сердцем и умом… тогда ты умрешь. Не физически! Со своим здоровьем ты можешь жить долго. Умрешь душой, и по земле будет ходить лишь внешний образ Таис, а по существу – труп. Ты вряд ли имеешь понятие, сколько таких мертвых, или мнимо живых, топчут лик Геи. Они хуже живых людей, потому что лишены совести, чести, достоинства и добра – всего, что составляет основу души человека и что стремятся пробудить, усилить, воспитать художники, философы, поэты.
– Что же делают в жизни мертвые души?
– Мешают жить живым, внешне не отличаясь от них. Только они ненасытны в пустых и самых простых желаниях: еде, питье, женах, власти над другими. И добиваются всеми способами… знаешь ли ты спутниц Гекаты?
– Ламий, мормо, или как их там ещё называют? Те, что ходят с нею по ночам и пьют кровь встречных на перекрестках? Вампиры?
– Это простонародная символика. А в тайном знании сосущие живую кровь порождения Тартара, и есть мертвые ненасытные люди, готовые брать и брать всё что возможно из полиса, общины, людей чужих и своих, забивать до смерти рабов на тяжкой работе, лишь бы получить больше золота, серебра, домов, коней, рабов. И чем больше они берут, тем жаднее делаются, упиваясь кровью подневольных им людей, выраженной в вещах, деньгах, рабах.
– Страшно ты говоришь, учитель! – Таис даже зябко повела плечами.- Теперь я невольно буду присматриваться к каждому…
– Тогда цель моих слов достигнута.
– Что же делать с этими живущими мертвецами?
– Их, конечно, следовало бы убивать, лишая фальшивого живого облика,- подумав, сказал Лисипп.- Беда в том, что распознавать их могут лишь редкие люди, достигшие такой высоты сердца, что убивать уже не в силах. Мне думается, окончательная расправа с вампирами – дело будущего, когда воцарится гомонойя и число калло- кагатов возрастет во много раз.
