— Хайре, критянка! Я хотел бы любить тебя, говорить с тобой, ты необычно умна, но я должен идти в Киносарг — святилище Геракла. Мой отец приказал прибыть в Коринф, где будет великое собрание. Его должны выбирать главным военачальником Эллады, нового союза полисов, конечно, без упрямой Спарты.
— Опять они отделяются! — воскликнула Таис.
— Что ты разумеешь под словом «опять»? Это было много раз…
— Я думала о Херонее. Если бы спартанцы объединились с Афинами, то твой отец…
— Проиграл бы сражение и ушел в Македонские горы. И я не встретился бы с тобой, — засмеялся Александр.
— Что же принесла тебе встреча? — спросила Таис.
— Память о красоте!
— Везти сову в Афины! Разве мало женщин в Пелле?
— Ты не поняла. Я говорю о той, какая должна быть! Той, что несет примирение с жизнью, утешение и ясность. Вы, эллины, называете ее «астрофаэс» — звездносветной.
Таис мгновенно скользнула с кресла и опустилась на подушку около ног Александра.
— Ты совсем еще юн, а сказал мне то, что запомнится на всю жизнь, — и, подняв большую руку царевича, она прижала ее к своей щеке.
Александр запрокинул ее черную голову и сказал с оттенком грусти:
— Я позвал бы тебя в Пеллу, но зачем тебе? Здесь ты известна всей Аттике, хоть и не состоишь в эоях — Списке Женщин, а я — всего лишь сын разведенной царской жены.
— Ты будешь героем, я чувствую!
— Что ж, тогда ты будешь моей гостьей всегда, когда захочешь…
— Благодарю и не забуду. Не забудь и ты — Эргос и Логос (Действие и Слово) едины, как говорят мудрецы.
Гефестион с сожалением оторвался от Наннион, успев все же договориться о вечернем свидании. Неарх и Эгесихора скрылись. Птолемей не мог и не хотел отложить посещение Киносарги. Он поднял за руку Таис с подушки, привлекая к себе.
— Ты и только ты завладела мной. Свободна ли ты и хочешь, чтобы я пришел к тебе снова?
— Об этом не сговариваются на пороге. Приходи еще, тогда увидим. Или ты уедешь в Коринф тоже?
— Мне нечего делать там! Едут Александр с Гефестионом.
— А тысячи гетер храма Афродиты Коринфской? Они служат богине и не берут платы.
— Я сказал и могу повторить — только ты!
Таис лукаво прищурилась, показав кончик языка между губами удивительно четкого и в то же время детского очерка.
Трое македонцев вышли на сухой ветер и слепящие белизной улицы.
Таис и Наннион, оставшись вдвоем, вздохнули, каждая о чем-то своем.
— Какие люди, — сказала Наннион, — молодые и уже столь зрелые. Могучему Гефестиону всего двадцать один, а царевичу девятнадцать. Но сколько людей они оба уже убили!
— Александр красив. Учен и умен, как афинянин, закален, как спартанец, только… — Таис задумалась.
— Он не как все, совсем другой, а я не умею сказать, — подхватила Наннион.
— Смотришь на него и чувствуешь его силу и еще, что он далеко от нас, думает о том, что нам не придет в голову. От этого он одинок даже среди своих верных друзей, хотя они тоже не маленькие и не обычные люди.
— И Птолемей? Я заметила, он нравится тебе.
— Да. Он старше царевича, а ближе, понятен насквозь.
За поворотом тропинки, огибающей холм Баратрон, показались гигантские кипарисы. Не испытанная прежде радость вошла в сердце Птолемея. Вот и ее дом, теперь, после десятидневного пребывания в Афинах, показавшийся бедным и простым на вид. Порыв ветра словно подхватил македонца — так быстро он взлетел на противоположный склон. У сложенной из грубых кусков камня ограды он остановился, чтобы обрести спокойствие, приличествующее воину. Серебристо-зеленая листва олив шепталась над головой. В этот час окраина города с разбросанными среди садов домами казалась безлюдной. Все от мала до велика ушли на праздник, на высоты Агоры и Акрополя и к храму Деметры — богини плодородия, отождествленной с Геей Пандорой — Землей Всеприносящей.
Как всегда, Тесмофории должны были состояться в первую ночь полнолуния, когда наступало время осеннего посева.
Сегодня праздновалось окончание трудов вспашки — один из самых древнейших праздников земледельческих предков афинян, ныне в большинстве своем отошедших от самого почетного труда — возделывания лика Геи.
Утром через Эгесихору и Неарха Таис передала Птолемею, что он должен прийти к ней на закате солнца. Поняв, что означало приглашение, Птолемей взволновался так, что удивил Неарха, давно признавшего превосходство друга в делах любви. Неарх и сам изменился после встречи со спартанской красавицей. Угрюмость, свойственная ему с детства, исчезла, а под личиной уверенного спокойствия, которую он, бывший заложник, с малых лет очутившийся на чужбине, привык носить, стало проступать лукавое озорство, свойственное его народу. Критяне слыли обманщиками и лжецами потому, что, поклоняясь Великой Богине, были уверены в смертной судьбе мужских богов. Показывая эллинам могилу Зевса, они совершали тем самым ужасное святотатство. Судя по Неарху, эллины оболгали критян сами — не было во всей Пелле человека более верного и надежного, чем Неарх. И переданный им призыв Таис, несомненно, не был шуткой.
