«Ее глаза кристально чисты, как источник Артемис, – думал Александр, – серые, с проблесками золота и лазури, спокойные и доброжелательные. А губы будто вырезаны из пурпурного камня – так четок их рисунок, резкий, как и длинный разрез век под узкими бровями. Кожа – светлой меди, прозрачная и шелковистая, будто тонкая пелена огня, горящая на алтаре в ясный полдень...»
После некоторого молчания, нарушавшегося лишь бряцанием уздечек и ударами копыт лошадей, Александр сказал:
– Помнишь мои слова в Афинах: «Ты будешь моей гостьей, когда захочешь»? Так хочешь ли?
– Конечно, хочу! Особенно когда ты удивил меня памятью о короткой встрече с девчонкой-гетерой...
– Я давно собирался позвать тебя, – вмешался Птолемей, – к твоим услугам любые лошади, палатка, рабы – всего этого у меня в изобилии...
Птолемей осекся под взглядом Александра. Полководец смотрел на своего соратника без гнева, а с сожалением – так показалось Таис.
– Путь мой только еще начинается, – сказал царь, – но ты можешь сопровождать нас. Не в боях и погонях, а следуя в мирной половине моего войска – с художниками, философами, артистами. Птолемей позаботится о тебе – он умеет это делать, – легкая улыбка рассеяла смущение спутников царя.
Таис склонила голову с тяжелым узлом высоко зачесанных волос и по-детски поджала губы дужкой.
– Благодарю тебя, царь!
– Зови меня по-прежнему Александром. И приходи на праздник, который я устраиваю для города. Покажи там высокое искусство эллинских женщин.
Александр с удивительным для его мощной фигуры проворством вскочил на своего вороного, покрытого по персидскому образцу потником, укрепленным тремя ремнями, и блиставшего золотой персидской уздечкой в виде лежачей буквы X (хи), с золотыми розетками на скрещении ремней и под ушами. Таис взвилась на потертую шкуру пантеры, заставив Салмаах подняться на дыбы и ловко повернуться вслед ускакавшим македонцам. Затем снова повернула лошадь и медленно поехала к месту, где ее ждала Гесиона, расставшаяся на несколько дней с Неархом. Начальник флота обещал вернуться к большому симпосиону, их разлука не могла быть долгой.
Мемфис был во власти праздничных настроений. Люди приветствовали молодого «фараона» Александра, восхищаясь его красотой, силой, чувством превосходства и власти, исходившими от обожествленного полководца.
Как всегда, народ надеялся на большие перемены в своей судьбе, долженствующие изменить печальную жизнь по мановению нового царя, испокон веков надеясь на лучшее и не понимая, что ход истории медлителен и тяжек. Ничего для этих ныне живущих людей измениться к лучшему не могло. Только военные беды, погромы, пожары и наводнения вторгались в неизменно бесцветное существование людских толп с ошеломляющей внезапностью. Опыт истории существовал только для мудрецов.
Среди тех, кто приветствовал победоносных македонцев и эллинов, было немало подобных Таис, веселых крупиц жизни, с телом и мускулами как из бронзы, с твердой душой, мнящих себя хозяевами Ойкумены.
– Ты поможешь мне, Гесиона? – спросила гетера накануне симпосиона, устраиваемого Александром для знати Мемфиса в так называемых Южных Садах.
– Ты очень храбрая, если хочешь выступать перед таким скопищем людей. Не испугается ли Салмаах?
Таис лениво потянулась и достала флакон мутного древнего стекла. Из него она насыпала в маленькую чашку щепотку зеленоватого, неприятно пахнущего порошка.
– Я добавлю в воду и напою завтра Салмаах. Этой азиатской травы надо очень немного, чтобы человек или животное сбросили с себя цепи застенчивости или страха. Чуть больше – и тело выйдет из-под власти сердца, потому я, не имея опыта, дам лишь капельку...
Из наполненных смолой каменных сосудов на столбах пламя вырывалось в темное небо дымными крутящимися колоннами. Глубокий навес укрывал собравшихся от северного ветра. На гладких плитах двора музыканты и греческий хор с артистами исполнили «Трагедию» («Песнь козлов») – отрывок из приключений Диониса в его индийском странствовании. Эту легенду особенно любил Александр.
Великий победитель полулежал в окружении своих приближенных, хмельных и заносчивых. Только Неарх и Леонтиск уселись немного в стороне, слушая великолепную тиносскую певицу. Высокая, в черном как ночь пеплосе, она походила на Гекату. Только вместо мрачных собак, спутниц богини, – две веселые, обнаженные, как полагалось, флейтистки аккомпанировали ее низкому голосу, силе которого могли бы позавидовать военачальники. Широкий разлив песни смывал, подобно морю, человеческие огорчения, повелевая быть спокойней, внимательней и добрее.
Загудели барабаны. Ритм заострила дробь деревянных палок. Рабы раздули курильницы, извилистые ленты тяжелого ароматного дыма потянулись над плитами импровизированной сцены.
