Таис не удалось уснуть. Финикиянка тоже ворочалась, вздыхала, пока гетера не позвала ее к себе.
– Сядь и расскажи, что случилось. Тебя обидел Ликофон? – За-Ашт молча кивнула, и темная глубь ее глаз загорелась злобой.
– Я позову его, когда настанет день, и попрошу лохагоса наказать тессалийца.
– Нет, нет, госпожа! Он не сделал ничего, и я не хочу больше видеться с ним.
– Неужели? Странный юноша! Ты красива, и я не раз видела, как он смотрел на тебя... Ты давала ему еще вина и кормила чем-нибудь?
– Он выпил чашу залпом, будто плохую воду пустыни. К еде не притронулся и молчал, глядя на дверь, в которую ушла эта ламия, дочь тьмы! Так продолжалось без конца, пока, потеряв терпение, я не выгнала его. И он ушел, не поблагодарив и не попрощавшись, как упившийся просяного пива...
– Вот чего не ожидала! – воскликнула Таис. – Неужели ламия так сразила его Эросом? Почему? Он смотрел, как ты пляшешь балариту, как гибок твой стан и стройны ноги!
– Ты добра ко мне, госпожа! – ответила финикиянка, сдерживая набегавшие слезы. – Но ты женщина и не поймешь силу черной ламии. Я ее рассмотрела как следует. У нее все противоположно мне.
– Как так?
– Все, что у меня узко, – у нее широко: бедра, икры, глаза, а что широко – плечи, талия, то у нее узко, – финикиянка огорченно махнула рукой. – Она сложена, как ты, госпожа, только тяжелее, мощнее тебя! И это сводит с ума мужчин, особенно таких, как этот мальчишка...
– Так он отверг тебя и думает о ней? Ничего, скоро мы поедем дальше, и ламия сотрется из памяти Ликофона... Да, я забыла – ты хочешь остаться? По-прежнему хочешь?
– Теперь еще больше, госпожа! У нас, финикиян, есть учение Сенхуниафона. Оно говорит, что желание уже творит. И я хочу заново сотворить себя!
– И у нас желание, Потос, есть творчество. Неистовое желание порождает или нужную форму, или кончается анойей – безумием. Исполнится время – увидим. Дай мне письмо!
Птолемей посылал привет, просил помнить и ни в коем случае не ехать дальше, пока не явится посланный за ней отряд во главе с его другом. Если придут плохие вести, Таис не следовало оставаться в храме, а со своей охраной из выздоравливающих воинов мчаться к морю, в бухту Исса, всего в пятнадцати парасангах через горы на запад. Там стоят три корабля, начальник которых примет Таис и будет ждать еще полмесяца. Если Птолемей с Александром не появятся к этому сроку, надлежит плыть в Элладу.
Таис подумала, что Птолемей в глубине души благороднее, чем сам хочет казаться среди грубых македонских полководцев. Она поцеловала письмо с нежностью. Птолемей писал о походе через жаркую степь – море высокой травы, уже поблекшей от летней сухости. Они ехали и ехали день за днем, все дальше уходя за бесконечно расстилающийся на восток горизонт. Смутное опасение тревожило всех и даже Александра. Птолемей видел, как подолгу горел ночами светильник в его шатре. Полководец совещался с разведчиками, читал описания – периэгеск. Постепенно Александр отклонял путь армии левее, дальше к северу. Проводники убедили его в скором наступлении еще большей жары. Выгорит трава, и пересохнут мелкие речки и ручьи, пока в достатке снабжавшие войско водой. Тридцать пять тысяч человек теперь шло за Александром, но здесь, в необъятных равнинах Азии, полководец впервые почувствовал, что для этих просторов его армия невелика. Жаркие ветры дули навстречу дыханием гибельных пустынь, простиравшихся за степью. Как демоны, носились вихри пыли, а на горизонте горячий воздух как бы приподнимал землю над мутными голубыми озерами призрачной воды.
Когда повернули на север, трава стала выше и гуще, а желто-мутные речки приняли серый цвет. Случилось полное затмение Луны. («Как я пропустила его?» – подумала Таис.) Знающие люди возвестили, что армия пришла в страну, где царствует Владычица Зверей. Всех – небесных, земных и подземных, та, которую зовут Ашторет, Кибелой или Реей, а эллины считают еще Артемис или Гекатой. Если она появится верхом на льве, то всем не миновать гибели.
Александр обратился к воинам с речью, убеждая не бояться. Он знает предначертанное наперед и ведет их к концу войны и несметным сокровищам...
Таис читала между строк Птолемея – прирожденного писателя – новое, незнакомое прежде македонцам чувство. Это чувство скорее всего было страхом.
