Между тем, не зная о новой директиве, Вольф добился у главнокомандующего немецкими войсками в северной Италии генерал-полковника Витенгофа согласия на капитуляцию армии. Уполномоченные для ведения переговоров и подписания капитуляции вместе с Вольфом ехали в Швейцарию, в Люцерн, к Аллану Даллесу, чтобы договориться о деталях поездки в штаб союзников.
Даллес их не принял.
Вольф вернулся в Рим и имел даже тайную аудиенцию у папы Пия XII. Эта комическая встреча тоже не принесла результатов. Посланец Гиммлера сказал духовному вождю: «Вы, великий владыка, видите, как проливается кровь европейской людской силы. Конфликт цивилизованных наций с Востоком, с коммунизмом неизбежен». Папа выслушал Вольфа, осенил его крестным знаменем и молча ушел в свои покои…
И вот теперь Гиммлер делает последнюю попытку договориться, на сей раз без ведома и согласия «фюрера». Он знает, что это будет расценено как предательство, и все же решился на этот шаг. Он и Шелленберг летят в Любек.
Как бы ни было коварно и жестоко сражение, как бы оно ни пылало в огне трассирующих пуль, минометов, гаубиц и ракетных снарядов, ночь, спускаясь на землю, глушит его, охлаждает.
Сколько раз я наблюдал, что с наступлением темноты реже слышались перестрелка, свист снарядов, летящих где-то над головой. Бой по приказу ночи утихает.
Поднималось новое утро войны. По неписаным ее законам в этот час просыпался и огонь. Был ли то огонь ураганный, либо беглый, была ли то редкая или, как говорили солдаты, «ленивая» перестрелка, — все равно: с рассветом начинался бой.
Мы снова заехали к генералу Переверткину, с которым наладили хорошие, деловые отношения. Он нам доверял, и этим многое определялось.
Семен Никифорович как никто умел приоткрывать перед нами завесу секретного, но только в той мере, которая могла быть полезна для нашей работы. Не больше. Мы старались укрепить эту веру генерала в нас и всегда делали вид, что не интересуемся его телефонными разговорами, а он делал вид, что не видит, как мы то и дело беремся за карандаш. Вот и сейчас, когда мы вошли, он, улыбаясь, сказал:
— Вовремя пришли.
— Что случилось?
— Очень важное. Только что звонил начальник штаба армии генерал М. Букштынович и сказал, что мне приказано перегруппировать корпус и продолжать наступление, теперь уже с задачей овладеть районом Сименсштадт и выйти на реку Шпрее… Понятно?
— Не очень.
— Мы пойдем не мимо Берлина, а будем брать его, так сказать, за глотку… Сейчас я еду к Шатилову. Поехали…
Генерал быстро надел плащ, и через несколько минут мы осторожно пробирались по разбитым пригородам, мимо горящих домов и машин.
Но Шатилова не так легко было найти. Он менял свой наблюдательный пункт так же часто, как часто менялась ситуация городского боя. Нашли его в подвале одного разбитого дома. Он сидел на перевернутом ящике и говорил по телефону. Лицо его вытянулось, глаза покраснели: сказывались бессонные ночи.
Закончив телефонный разговор, он подошел к генералу Переверткину и доложил обстановку. Генерал его обрадовал:
— Задача меняется…
— Как?
— А вот как, — Переверткин вынул карту, на которой были уже прочерчены пути всех трех дивизий корпуса. — Вы пойдете южнее, в районе Плетцензее… Вот сюда: южная оконечность пригорода Рейникендорф, рубеж восточного колена канала Берлин — Шпандауэр — Шиффартс… Левее вас пойдет 171-я дивизия Негоды.
Шатилов воспринял это известие с нескрываемой радостью и тут же начал отдавать приказания командирам двух своих полков — Зинченко и Плеходанову, пообещав им артиллерийское усиление…
Дела явно шли на лад. В штабе армии генерал М. Букштынович рассказал нам о событиях дня. Он говорил спокойно, поглядывая на карту.
— О действиях нашей армии вам известно, — сказал он и поглядел на нас поверх очков… — Из остального следует отметить стремительный марш наших соседей-берзаринцев. На соседнем фронте армия Рыбалко готовится к форсированию Тельтов-канала.
— А широкий он?
Генерал посмотрел на карту.
— Метров сорок… У противника сильные укрепления. На помощь Рыбалко подошел корпус генерала Батицкого… Там предстоят горячие бои.
— А где армия Лелюшенко?
— Его танкисты успешно продвигаются на северо-запад. Между ними и передовыми частями армии Перхоровича осталось 25 километров.
— Выходит, что Берлин скоро будет в кольце.
— Очень скоро, — сказал генерал.
Мы попрощались. Хотелось пройти по городу, увидеть его жителей, поговорить с ними, узнать, кто же вывешивает спасительные белые простыни, а кто стреляет с чердаков…
Но на улицах — ни души. Вдруг в подворотне большого дома показались женщины. Пожилые немки. Некоторые смотрели на нас испуганно.
— Что вы здесь делаете?
— Дышим, — отвечают они, — дышим воздухом…
