— Этот квадрат, обозначенный под № 104, есть министерство внутренних дел, — говорит немец и пальцем тычет в пол и стены.
— Ребята! Мы в «доме Гиммлера»… Это точно, — крикнул кто-то.
— А это, — продолжал немец, — под № 105 есть рейхстаг, он его назвал «Рихтиг»…
Все бросились к окну, но сквозь серую пелену дыма едва-едва рисовались контуры германского парламента.
Немец оказался офицером. Он спрятался в одной из комнат министерства и успел переодеться в штатское платье. Но форму спрятать не успел.
В эти часы 525-й полк дивизии А. Негоды действовал на южной набережной Шпрее, врывался в дома, находящиеся между швейцарским посольством и рейхстагом.
К вечеру его взводы вышли на Альтзенштрассе. В этот момент они были ближе всех к рейхстагу.
Одновременно шли бои западнее моста Мольтке, где гитлеровцы пытались прорваться через другой мост, и восточнее, в районе швейцарского посольства.
Шатилов видел, что взятие здания затягивается, выходит за рамки его планов. Но полк Плеходанова он берег для штурма рейхстага. Не решался ввести его в бой даже после очень тревожных донесений. Наконец швейцарское посольство целиком было занято полками 171-й дивизии А. Негоды, и главной их заботой стало отражение вражеских контратак. И вот момент настал: комдив решился, и батальоны плеходановского полка перешли мост Мольтке и под сильным огнем из Тиргартена ворвались в «дом Гиммлера». По существу, именно эта акция окончательно решила судьбу красно-бурой громадины.
Допоздна я сидел на командном пункте корпуса на Перлегербергштрассе в ожидании генерала С. Переверткина. Чтобы скоротать время, сели с Мирошниченко за шахматную доску. Игра не клеилась, к тому же мы больше прислушивались к снарядам, которые рвались где-то неподалеку, чем наблюдали за поведением своих королей и слонов. Гриша долго раздумывал над доской, и я ему нетерпеливо напоминал: «Твой ход». В это время где-то рядом трахнул снаряд, доска подпрыгнула, короли и пешки полетели на пол. Гриша сказал:
— То был не наш ход, надо пойти подальше убрать машину, — и вышел на улицу.
Я поднялся к начальнику штаба корпуса Александру Ивановичу Летунову, который много раз снабжал нас информацией, но «в рамках законов о военной тайне». Он, в ожидании комкора, прогуливался по комнате, время от времени поглядывая в разбитое окно, где в темноте сверкали сполохи боя. Это был человек выше среднего роста, с хорошей выправкой. Карие его глаза под густыми бровями смотрели на меня, словно хотели спросить: «Ну, и что еще вам нужно?» Но он вполне вежливо и даже добродушно сказал: «Сегодня вы генерала не дождетесь, ехали бы спать». Я согласился и все же спросил: «Ничего нового?»
— Нет, — ответил он, — если не считать, что в «доме Гиммлера», кажется, настал перелом.
— Но он еще полностью не взят?
— Пока сведений не имею.
Попрощавшись, я собрался было спуститься к машине, но Летунов меня остановил:
— Вы о капитане Кузьме Гусеве слышали?
— Да, он погиб.
— В том-то и дело, что не погиб! — сказал полковник и засмеялся: — Судьба-индейка! Сейчас только звонил полковник Зинченко и рассказал целую историю.
Оказывается, вчера, когда около Гусева на мосту Мольтке разорвался снаряд, он, подброшенный в воздух, упал в Шпрее, но не утонул. Нырнув неглубоко, Гусев схватился за подводные ветки и всплыл. Над его головой, на мосту шел жаркий бой. Нужно было вылезать, но как? Берега Шпрее крутые и выложены гранитом. Он липкий, скользкий. Несколько раз Кузьма пытался выкарабкаться, но каждый раз срывался. Силы уходили, руки от холодной воды коченели, теряли подвижность и чувствительность. И вдруг в одном месте он увидел на откосе выбитую снарядом плиту и спасительную земляную выемку. Уцепившись за разбитый гранит, он влез на землю и там отдышался.
Затем вылез на берег, под огнем бросился к швейцарскому посольству, увлекая по пути солдат, а там в подвале встретился с комбатом Неустроевым. Тот долго глядел на человека «с того света» в мокрой одежде.
— Кузьма! — нерешительно, скорее испуганно и взволнованно, чем радостно, крикнул комбат, и они жарко обнялись…
Так «воскрес» один из самых мужественных воинов шатиловской дивизии Кузьма Гусев, которого уже недосчитывались в «списке живых» только потому, что на войне, в бою смерть всегда шагала рядом с солдатами, и не было ничего удивительного в том, что человек, который только что во весь голос кричал: «Вперед, за мной!» и поднимал руку с револьвером, перестал кричать и падал, нажимая курок уже в мертвом цепенении.
— Это подарок судьбы, — сказал Летунов, заканчивая свой рассказ.
Я мало знал капитана Кузьму Владимировича Гусева, но слышал о нем много раз с первых же дней штурма Берлина. Имя его мне приходилось упоминать в корреспонденциях. Он мне представлялся боевым, решительным, смелым командиром, и я тоже был рад его спасению.
