К концу осени сорок второго года в полку создали духовой оркестр. По праздничным дням части полка направлялись в городской кинотеатр с оркестром в голове колонны. Играли старинные марши российской армии. Из домов выходили жители посмотреть на проходившее войско. Женщины восторженно махали руками, приветствуя проходившие колонны добровольцев.
На первых порах меня удивляло: как быстро осыпалась вся шелуха, наслоенная десятилетиями советской пропаганды в школе и всюду: фильмами, литературой, песнями?.. Как много говорилось о патриотизме, о защите Родины, о долге советского человека!.. Но вот началась война… Большая часть территории занята вражескими войсками. Они устраивают облавы, угоняют людей в рабство… Никакой заботы о населении оккупированной зоны не проявляют.
В окнах городской больницы, расположенной на главной улице, даже в зимнюю стужу недостает многих стекол. Дыры заткнуты каким-то тряпьем. Плохо дело обстоит с топливом и питанием. Отсутствуют медикаменты самой первой необходимости. На огромной территории, где могли бы разместиться несколько Германий, нет правительства, а кем-то втихомолку обещанная Освободительная армия, почти не существует… Есть несколько батальонов с неизвестным будущим и есть надежда… Пока. Пройдет некоторое время — исчезнет и она…
А пока надежда еще теплится… Хотя большевики, чтобы спасти диктатуру и самих себя, уже самой тактикой перегоняют немцев. По имеющимся сведениям, на поредевшие ряды белорусских партизан, как из рога изобилия, посыпались из Москвы награды. Создаются даже просто «автономные» отряды без комиссаров и коммунистов. Командиры в них обещают партизанам все блага и, конечно, роспуск колхозов. Позднее, после Курской битвы, когда положение на фронтах советских армий значительно улучшится, такие отряды будут называть уже «дикими», а еще позднее засланные агенты НКВД, перестреляют в затылок командиров «диких» отрядов, а партизан распределят по другим соединениям и многие из них закончат свой земной путь в составе штрафных батальонов или за проволокой ГУЛага.
И все-таки, несмотря на гибельную политику немцев и заманчивые обещания Кремля, крестьяне, например, предпочитали иметь дело с колонизаторами, чем со своими «товарищами».
Той осенью мне пришлось побывать в селе Брожа, где стоял немецкий гарнизон. Причем, начальник гарнизона в первый же день по прибытии отдал распоряжение, согласно которому крестьяне должны были при встрече с ним и другими большими и малыми чинами воинской части снимать головные уборы и таким образом приветствовать своих господ.
Село находилось километрах в двадцати от города, в стороне от Варшавки. Мы прибыли туда в воскресенье пополудни. Стояла теплая погода. Ярко светило солнце. В селе справляли свадьбу. Около одного дома на улице толпилась празднично одетая молодежь. Играла гармонь. Парни и девушки, одетые в расшитые узорами белые кофты или в полотняные платья, танцевали.
Вечером за чаркой сливовой настойки я разговорился с одним пожилым белорусом.
— Кланяетесь значит немцам? — спросил я. — Снимаете шапки?
— Та, какая разница, братка?.. Нешто лепей кланяться товарищам?
— Немец — он глупый! — продолжал мой собеседник. — Снял ему шапку и рад он, как дитя малое… Слыхал, как тут говорят? «Пан, быка зарезали!.. Гут, гут!.. А с коровой хто управляться будет?.. Я, я…» Вот так оно… Снимаем шапку, да зато запасли хлебца на зиму, и картохи и сена… Горелка вот есть… А немец — што он?.. Уже сейчас он мене строгий. А она ж — война, братка!
Позднее мне часто приходилось разговаривать с белорусами. С их слов и из личных наблюдений я пришел к выводу, что немцы в контактах с русским народом меняются в лучшую сторону. То, что они творили в первые дни войны по своей инициативе, теперь, в конце сорок второго года, они делали уже только по приказанию.
Немцы, пришедшие в Россию завоевателями, уходили (не потому, что им набили морду), в большинстве своем, уже другими людьми, с другим сознанием.
