Александр. Тогда пусть оно будет отдано солдатам, ведь истребление его не сделает хуже участь горожан, которым мы перережем глотки.
Диоген. Верно… Тогда можешь отдать часть солдатам; но поскольку собаки уязвляли меня своим богатством, я, если позволишь, удержу немного — половину или немногим больше. Это даст мне по меньшей мере возможность показать миру, что я могу презирать богатство, обладая им, не меньше, чем я презирал его нищим.
Александр. Как же ты не настоящий пес? Так ты презираешь богатство? Так ненавидишь пороки человеческие? Принести три прекраснейших в мире города в жертву своему гневу и мстительности! И у тебя достает бесстыдства говорить о превосходстве надо мною, который карает своих врагов смертью, а ты только злобствуешь?
Диоген. И все же я превосхожу тебя, как ты превосходишь своих солдат. Я бы тоже мог использовать тебя в своих целях. Но я больше не стану говорить с тобою; ибо теперь я презираю и проклинаю тебя больше, чем весь остальной мир. И да погибнешь ты вместе со всеми своими сторонниками!
Кто-то из солдат хочет ударить его,
Александрпрепятствует.
Александр. Оставьте его. Я восторгаюсь его упорством; нет, я едва ли не завидую ему. Прощай, старый киник, и если это польстит твоей гордости, знай — я чту тебя так высоко, что,
Диоген. Виселица тебя заждалась, и вот тебе в утешение:
«Redeunt satumia regna» [53].
Для англичан: «Сатана явился в город».
Мне думается, испокон веку было обычном делом сетовать на современную порчу, вознося с тем же рвением хвалы добродетели и праведности предков. Таким образом, можно остановиться на нескольких эпохах, побывавших предметом как сатиры, так и восхваления. Последующие века превозносили те или иные эпохи и полагали их образцом для потомков; эпохи же эти, если верить жившим тогда историкам или сатирикам, были полны всякого рода пороков и беззакония.
Наш век с его совершенствованием в добродетели и равно в искусстве и науке не избежал этой осудительной склонности; имея все основания ценить себя предпочтительно немалому числу иных эпох и народов, находятся в наше время и в нашей стране такие, кто будут убеждать нас в том, что добродетель, вкус, ученость, вообще все достойное доброго слова никогда еще не было в таком упадке, как в наши дни.
Поскольку я придерживаюсь иного мнения, нежели эти господа, и моя душа при всякой возможности сама склоняется к восхвалению, я попытаюсь показать, что мы вовсе не оправдываем такой репутации; что сравнение нас со множеством эпох и народов окажется весьма в нашу пользу.
По правде говоря, люди зачастую скорбят над скверностью своего времени, как и над своими скверными обстоятельствами, вследствие необдуманного сопоставления. Во втором случае они всегда взирают снизу вверх на тех, кто сияет в лучах великого богатства и роскоши; в первом же у них всегда на уме пара-тройка государственных мужей, прославивших свое имя в истории; тогда как поступи они наоборот, попробуй в обоих случаях провести самые выгодные сравнения, какие утешительные примеры предложил бы им их жизненный опыт в одном случае и история — в другом.
Применим сию методу к нынешнему положению, и первым моим примером будут Содом и Гоморра. Пусть о грехах этих городов в Писании говорится не слишком внятно, но, исходя из их дальнейшей судьбы, я нахожу более чем справедливым заключить, что они были, по крайней мере,
Моавитяне, по свидетельству Моисея, и египтяне, если верить некоторым историкам, также располагают к выгодному для нас сравнению.
Также и коринфянам должно считаться хуже нас, если доверять отчету Страбона о пышном храме Венеры в нашем городе, где свыше тысячи шлюх отправляли обязанности жриц. У других авторов мы читаем, что они поклонялись дьяволице по имени Котис, покровительнице всяческого распутства. Потому о самых развратных и закоснелых в грехе говорили, что они «коринфствуют», они «беспутники, как коринфяне» [54]; к нам, я полагаю, такое неприложимо: ибо много лучше вовсе обходиться без религии, как мы сейчас, чем исповедовать такие вот религии.