Уильям Т. Волманн
Так трудно объяснить (из сборника «Atlas»)
Она сидела за столом рядом со мной, утонув в молчании, пока раскаты хохота рвались вокруг, словно снаряды. В конце концов я спросил у неё, почему она так несчастна.
Так трудно объяснить, сказала она.
Попробуй.
У тебя мало слов. У меня мало слов.
Значит, это не война, сказал я. Тебе всегда было плохо.
Она наклонилась ко мне. – Да, сказала она.
Мне тоже, сказал я.
Она улыбнулась. Положила свою бледную руку мне нá руку. Во мне поднялась неистовая нежность к ней.
Пойдём, сказала она. Надо делать для них еду. Можешь пойти со мной.
В спину нам ударил рёв поздравлений с моей предполагаемой победой. Хозяин, получивший уже два ранения с тех пор, как месяц назад записался в добровольцы, был пьян в стельку. Его квартира была одной из немногих, оставшихся невредимыми (или восстановленных благодаря той особой ликвидности имущества, что приносит с собой война); ковры, дверные и оконные стёкла (странно было видеть их целыми), меховые подстилки, и неистощимые запасы водки и виски «Баллантайнз». Посреди празднования он вытащил пистолет и объявил, что сейчас проверит надетый на мне пуленепробиваемый жилет. В глазах его мерцало безрассудное веселье, ствол дрожал. – Можно мне сначала допить? спросил я. – Вот это стиль, прямо Джеймс Бонд! воскликнул он. Хозяин прошагал к окну и выпалил три раза, крича во всё горло. Может, попал в кого-то из соседей, а может пули ушли в никуда. Я помню, как её трясло от горя и отчаяния, как она дрожала под гром выстрелов. – Знаешь, я патологически боюсь, сказала она. Я хочу уйти с тобой, но не могу. Я боюсь куда-то идти. Эта улица в самом центре города. Снайперы простреливают её всю. Каждое утро мне надо идти на работу, и за врачом для моей мамы. Всегда надо бежать. И ночью спать не могу. Меня пугает грохот артиллерии. – Тогда я мог умереть ради неё, если бы это могло ей помочь, но ей ничего не могло помочь. И мы пошли с ней к двери, и все засмеялись.
Свеча осталась гореть внутри, снаружи стояла ночная тьма. На ощупь мы спустились по лестнице, два пролёта до площадки, где стояла печка, и она склонилась над ней. – Не греет, сказала она. Приложила к печке мою ладонь, и я ощутил холод. Еду сегодня не сделаешь.
Так что нам пришлось вернуться обратно, и все уставились на нас. Они решили, что мы с ней поругались.
Она сказала мне: Я только одного не пойму, зачем нам жить? Жизнь это только печаль.
Но ты сказала, что любишь музыку. Неужели у тебя не бывает мгновений счастья?
Счастья? Да, да, мгновения счастья. Годы и годы печали.
Что тебе нужно для счастья?
Не работать. Жить одной, ни от кого не зависеть. Но я не могу, у меня нет денег. Я не понимаю, почему для того, чтобы жить, нужны деньги.
Сколько тебе нужно денег, чтобы быть счастливой?
Не знаю. Всё равно это невозможно.
Сто тысяч дойчмарок в месяц?
Нет, нет, это слишком много.
Сколько?
Ну может две сотни, двести[1]
В месяц?
Да.
Так если я дам тебе двести марок, ты месяц будешь счастлива?
Она снова улыбнулась. Она думала, что я шучу, но шутка ей понравилась. – Да. Ты хороший.
Когда я уходил, я достал деньги и отдал ей. Мне пришлось встать на колени у единственной свечи посреди комнаты, чтобы отсчитать деньги, и я оказался в центре внимания; я слышал, как зловеще стих их смех. Чудовищная тень от моей руки, держащей купюры, дрожала на шторе затемнения. Мазала их лица темнотой.
Она не хотела брать деньги. – Ты ничего не понимаешь, говорила она. Пожалуйста, не надо.
Ладно, я ничего не понимаю, сказал я. Возьми. Мне они не нужны.
Нет, нет. Пожалуйста, не надо.
Наконец я сдался. Но когда я уходил вместе с остальными гостями, готовясь спускаться по холодной и тёмной лестнице, вызывая в памяти прогнившие перила внизу и ужас предстоящей опасности, когда надо будет открыть парадную дверь и выбежать на простреливаемую улицу; и когда ополченец заорал от боли и ярости, потому что спьяну ударился обо что-то и у него открылась рана на руке, в глубине которой пуля всё ещё царапала о кость, и кровь промочила рукав; и когда хозяин, смеясь, прокричал мне вслед: «Она хочет с тобой
