Анджелина подняла глаза на мужа и сорвала с одной шоколадки половину обертки. После чего откусила кусочек. Рот наполнился приторно-горьковатой вязкой массой. Она прожевала, ощущая, как шоколад бурлит в ней, снимая напряжение, проникая во внутренности. Плечи ее расслабились. Она откусила еще кусок, не отводя взгляд от наблюдающего за ней мужа. Покончив с первой плиткой, Анджелина принялась за вторую. Уилл не шелохнулся. Кожа вокруг глаз у него была дряблая. На висках появились коричневые пятна размерами гораздо больше прежних веснушек. А отраставшая бородка Анджелине определенно нравилась. Она заглянула в его карие с рыжинкой – их цвет уже истерся из памяти – глаза, заметила движение. Уилл наощупь отыскал третью шоколадку, взял ее и развернул с одного конца. Но есть не стал, а протянул Анджелине. Не теряя зрительного контакта, она стащила с себя старый черный свитер и подала его мужу.
Анджелина хорошенько не знала, чего ожидать после того, как она продемонстрировала Уиллу частицу себя настоящей. Может, должны были разверзнуться небеса и начать рушиться стены? А взамен катастрофы случился секс. Что ж, именно так это и выглядит в наши дни. Секс. Любовь – где‑то в другом месте. У них в крови. В костях. В коже. Возможно, в воздухе. Порой вовсе не в словах или жестах. Уилл любил ее так же, как она любила его: рассудочно и сознательно. Без иллюзий. После двадцати трех лет совместной жизни нет нужды предаваться любви. Любовь не просто существует, она – повсюду. Живет собственной жизнью. В воспоминаниях, фотографиях, открытках, музыке, книгах, на кухонном и на обеденном столе. Нередко, да, в прикосновениях и ласковом бормотании. Она над ними и под ними. Впереди, позади и между – этакий невидимый суперклей, скрепляющий их мир.
Одевшись, супруги вместе пообедали за столом с двумя подложками. Когда Уилл опять спустился в мастерскую, Анджелина открыла кладовку в коридоре и достала спрятанную за клюшками для гольфа и ящиком с рождественскими украшениями, так и не убранным ею на чердак, большую «таргетовскую» сумку, в которой хранились сласти. На кухне она поставила сумку в центр стола, словно цветы. И тотчас снова сняла. Не надо, чтобы сладкое лежало там, где оно будет
Из подвала донеслись жужжание и стук молотка. И что с того, если Уилл поднимется наверх? Анджелина направилась к кухонной столешнице и вытряхнула на нее содержимое сумки. Принесла из постирочной две большие жестяные банки из-под печенья и сложила шоколадные батончики в красную, а остальное в золотую банку.
– Что ты делаешь? – осведомился Уилл, державший в руках кружку с кофе.
– Боже, как ты меня напугал!
Вот и хорошо, подумала Анджелина. Теперь она сможет подтвердить, что не прячет сладкое.
– Я не хотел, – извинился Уилл, ополаскивая кружку в раковине.
– Просто я не слышала, как ты поднялся.
Уилл обогнул кухонный остров и показал на свои ноги.
– Потому что я не обут.
Сколь бы размеренно ни дышала Анджелина, она все равно ощущала, как по рукам и ногам забегали мурашки, похожие на крошечных матросов, появившихся на палубе сразу после сигнала тревоги. «Противник обнаружен!» – кричали они друг другу. «Вздор», – ответила им Анджелина.
– Что это? – Уилл положил руку на красную жестянку.
– Складываю свои лакомства.
«Видите? – обратилась она к матросам. – Отставить панику!»
– Твои лакомства? – Уилл поставил кружку на столешницу и начал кончиками пальцев снимать с жестянки крышку. Это была банка из-под имбирных пряников. Те восхитительные пряники прислала Анджелине на день рождения Кейт.
– Для чего они? – спросил он.
– Для меня. Мне иногда хочется.
Обычные и арахисовые «Эм-энд-эмс», мятные «Джуниор», «сникерсы»… Уилл показал жене содержимое банки, словно она не знала, что там лежит.
Анджелина посмотрела мужу в лицо, и то, что она увидела, заставило ее съежиться.
– Не лопнешь? – спросил он с коротким глумливым полусмешком-полуфырком.
Уилл был зеркалом, в которое Анджелина смотрелась ежедневно, и с каждым разом ее отражение становилось всё меньше. Она гораздо больше, чем думает Уилл. Но ей больше невмоготу видеть эту особу в зеркале – отражение совсем потускнело. Необходимо новое зеркало.
– Вообще‑то не твоего ума дело, – отрезала Анджелина, отбирая у него банку и закрывая крышку.
– Откуда все это?
– Купила.
– Зачем?
– Я люблю сладкое. Мне нравится, когда оно у меня есть. Это делает меня счастливой.
Анджелина схватила золотую жестянку прежде, чем Уилл успел к ней прикоснуться, и убрала обе банки в пустой ящик под духовкой, где раньше хранились пластиковые миски и тарелки, а также серебряные детские приборы дочерей. После чего перешла на другой край кухонного острова, подальше от Уилла.
– Тебе не кажется, что сладкое – это некоторое ребячество?
– Нет, Уилл, не кажется, – ответила Анджелина, смахивая со стола на ладонь сахар. – Пожалуй, это именно то, что я люблю.
– Тебе вредно.
