Анджелина почувствовала, как сжалось ее сердце. Затем отпустило. И ей стало легче дышать, словно окружающее ее пространство стало гораздо больше. Она снова закрыла коробку крышкой и поднялась на ноги. Бросила пальто на кровать и сняла ботинки. Встала перед окном, устремила взгляд на пустой трейлер, опять представила, каково это – жить одной, как Люси, и поежилась. Интересно, подумалось ей, были бы мы иными, общаясь с другими людьми?..
Она ела сласти Люси. Сидела на стульях Люси. Спала в ее постели.
Кровать Люси… Анджелина подошла, села на край и стала переводить взгляд с рисунков на двери шкафа на окно, обрамляющее пустой трейлер. Затем поднялась, забилась в пространство между ними – угол, где сходились две стены, – так чтобы не видеть ни трейлера, ни рисунков, повернулась спиной к стене и вжималась в угол, пока тело не приняло форму прямого угла; после этого опустилась на пол, скрестила ноги и застыла, подняв руки с обращенным вверх раскрытыми ладонями, хотя эта поза никогда в жизни ей не удавалась.
Потрясла головой, волосы замелькали перед глазами. Снова попыталась замереть, почувствовать ось, проходящую сквозь тело, – как линию, идущую по стене позади нее. Потом, кажется, уловила ее и посмотрела вниз, ощущая приятную, легкую пустоту в руках – невесомость ничем не наполненных ладоней.
Он появился на пороге, а потом уселся перед ней. Попытался скрестить ноги, как Анджелина, но успеха не достиг и в конце концов развел их по сторонам от нее, так близко, что их бедра соприкоснулись. Затем обратил ладони к небу.
Анджелина не знала, сколько они просидели вот так, неподвижно. Джон Милтон не шелохнулся. Она произнесла:
– Знаешь, что мне больше всего в тебе нравится?
– Всё?
– В тебе нет никакого деления на внутреннее и внешнее. У тебя отсутствует фильтр. Ты такой, какой есть.
– Какой есть? – переспросил Джон Милтон.
– Ты выглядишь приземленным.
– А вот и нет. Я всегда витал в облаках. И именно там хочу оставаться.
Теперь Анджелина заглянула ему в глаза, что‑то высматривая.
– Ты кажешься не таким, как прежде, – заметила она.
– Все меняется, – ответил он, косясь в окно. – Так уж устроен мир. Но, может, это ты стала другой.
Анджелина развела руки в стороны.
– Это Люси сделала тебя тем, какой ты есть.
– И я ее любил. Но нам не надо было жить вдвоем. Мне давным-давно следовало уехать. – Джон Милтон чуть подался назад и оперся на руки. – Мне хорошо, когда я знаю, что рядом никого нет. Мне нравится думать, что это место принадлежит мне, что я живу тут один и ни с кем не связан.
– Но я здесь, – возразила Анджелина.
– Временно.
Она сидела, забившись в угол, он отклонялся назад, в противоположном от нее направлении, – и все же они устремлялись друг к другу.
Джон Милтон поднял руку, на секунду задержал ее в воздухе, потом выпрямился и коснулся правой руки Анджелины.
– Восток, – произнес он. Потом коснулся ее левой руки. – Запад. – Дотронулся до ее макушки. – Север. – Наконец, он прикоснулся к ней там, где она больше всего желала: – Юг. – И позволил своим пальцам задержаться и скользнуть глубже. Анджелина закрыла глаза.
– Патти с моей работы, – продолжал мужчина, – родом из Калифорнии, и ее мать была наполовину индианка винту. Эта присказка про восток и запад в ходу у коренных американцев. Они не называют части тела «левыми» и «правыми». Используют только названия четырех сторон света. По словам Патти, «я» нельзя потерять. – Он рыгнул. – Когда Патти хочет заняться со мной сексом, она вечно заводит свою шарманку про восток и запад. – Анджелина стукнулась головой о стену. – Конечно, я хочу заняться с тобой сексом, – добавил Джон Милтон. – Дело хорошее. Но я решил, что тебе понравится эта история.
Она ответила:
– Я никогда не заблужусь.
– Если верить Патти.
Анджелина приняла прежнюю позу – выпрямила спину, подняла ладони и застыла.
– Я знаком с твоим мужем, – заметил Джон Милтон. – Почему ты здесь?
– Мне нужно что‑то другое.
– Ты не любишь мужа?
– В этом‑то и проблема. Люблю.
– Значит, ты его любишь, но?..
– Жизнь слишком коротка, а у меня она оказалась слишком долгой.
Джон Милтон стал на колени и неожиданно мягким ртом провел по ее потрескавшимся губам. Потом отстранился. В других местах он ее уже не трогал. Затем опять наклонился и на сей раз языком очертил круг вокруг ее рта. И вновь качнулся назад. Положил ставшие чужими руки себе на бедра.
– Я не нарушала правил с четырнадцати лет, – сказала Анджелина, ощущая на губах клубничный привкус.
– Как ты узнáешь, что там, снаружи, если останешься внутри?
– Но я не знаю, как выбраться наружу, – возразила она.
Тогда он подался вперед и, вытащив ее из безопасного угла, заключил в свои небезопасные объятия. Потом стал целовать в шею – от уха до уха. А когда посмотрел ей в глаза, она притянула его голову к себе.
После они лежали на полу обнаженные и водили пальцами по горам и долинам тел друг друга.
– Мне чудится, будто эти акварели хотят нам что‑то сообщить, – произнесла Анджелина. – Как во сне.
– Я рад, что Люси показала их тебе.
Анджелина помотала головой.
– Она не показывала.
