Нусли прижался к Густаду и нервно прошептал:
– Дядя Густад, стервятники приближаются, стервятники приближаются!
– Да, Нусли, – ласково-спокойно ответил Густад. – Не волнуйся, все правильно.
Нусли благодарно кивнул.
Скорбящие перешли на террасу расположенного рядом
Внутри Башни главный
Пока они молились, тучами слетались стервятники, грациозные в полете, но превращающиеся в черные сгорбленные фигуры, мрачные и безмолвные, на земле. Теперь высокая каменная стена башни была словно оторочена ими – змеиные шеи и лысые головы несуразно тянулись из оперения.
Молитвенники были возвращены, носовые платки сложены и убраны в карманы. Скорбящим предстояла еще одна, последняя, остановка, чтобы вымыть руки и лица и совершить обряд кушти перед возвращением к подножию холма и дальше – в мир живых. И там, под журчание воды, льющейся из кранов, и молитвенные бормотанья, Густад неожиданно повернулся к мистеру Мейдону.
– Мне нужно освободиться на пятницу и субботу. – Это было сказано импульсивно, никаких оправданий он не приготовил.
Но мистер Мейдон понял это по-своему – просьба связана со смертью Диншавджи и соответствующими ритуалами – и проявил полное понимание.
– Разумеется. Завтра утром я первым делом отмечу это у себя в календаре.
В нижнем молельном доме Густад вернул Нусли Аламаи. Она поблагодарила мистера Мейдона за то, что тот пришел. Он ответил, что это его долг.
Уличные фонари уже погасли, когда такси Густада прибыло на вокзал Виктория-Терминус. Белая статуя королевы маячила в рассветных сумерках перед главным фасадом. Носильщики в красных рубахах и тюрбанах со специальными толстыми подушечками наверху бросились к машине и разочарованно отошли от нее, увидев ничтожный багаж пассажира.
Густад подошел к главному табло, но на нем ничего не было. Неподалеку полчища разъяренных пассажиров осаждали какое-то официальное лицо в белом форменном кителе, лицо пыталось отвечать на вопросы, постоянно снимая белую фуражку с черным козырьком и вытирая пот со лба. Густад долго ждал, пока освободится хоть малый проход в толпе, но в конце концов крикнул через головы:
– Прошу прощения, инспектор!
Его слова проложили прямой канал связи к измученным ушам служащего. «Прошу прощения» было бальзамом на его затравленную душу.
– Да, сэр?
– Где все поезда?
– Железная дорога бастует с полуночи, сэр.
Густад испытал облегчение: теперь я могу отменить поездку с чистой совестью.
– Совсем ничего не ходит?
– Мы не знаем, сэр, но, пожалуйста, слушайте объявления по громкоговорителю, там сообщают все последние новости.
Густад поблагодарил и направился к столу справок. Над закрытым окошком было приколото написанное от руки объявление: возврат денег возможен, но все операции будут выполняться только после возобновления работы. «Вернуть билет и отдать деньги Гуляму Мохаммеду будет проще простого. И забыть о Джимми раз и навсегда. Но если я не дам ему шанса объяснить…»
В чайном киоске шла оживленная торговля. Дильнаваз запрещала Густаду есть и пить что бы то ни было, если оно не было произведено известной фирмой и соответствующим образом упаковано, но для освежающих напитков в бутылках было еще слишком рано. Продавец горкой устанавливал чашки и блюдца, выкрикивая:
– Горячий чай! Горячий чай! – В промежутках он рифмовал этот прозаический призыв и с большим воодушевлением напевал:
Густад поставил сумку на пол и сделал заказ.
– Постойте! – крикнул он, когда продавец уже было собрался наполнить чашку из огромного чайника, кипевшего на работавшем в полную мощь примусе. – Эта чашка грязная.
Продавец, сощурившись, посмотрел на чашку.
–
– Но вода же грязная, что я могу сделать, если вы не разрешаете мне взять еще воды, – пробормотал помощник, мальчишка лет восьми-девяти, окуная чашку в ведро с мутной водой.
За пререкания он получил по другому уху.
–
