Вот он приближается к моему окну, он поравнялся с ним, вот он совсем рядом, но глаза его прикованы к испещренной солнечными бликами мостовой, взгляд устремлен вперед, лицо бесстрастно. В этом взгляде ни смелости, ни гордости. Однако и страха тоже нет. Только полная отрешенность. Он шагает посередине мостовой словно загипнотизированный полосой черного, блестящего асфальта, расстилающейся перед ним. Он идет к вершине своего восхождения — к площади, к Люксембургскому саду, который виднеется справа. Как он молод! Только молодые могут так презирать смерть — ведь у него действительно почти нет надежды на спасение. Только молодые способны так естественно, так просто совершить то, что противоречит самой жизни, — пойти наперекор течению, выступить против всех и вся. Две шеренги солдат шагают вдоль тротуаров. Они идут вровень с осужденным, держа автоматы наперевес, они старательно выдерживают интервалы и четко отбивают шаг.
Как только он проходит, окна открываются — одно за другим. Теперь все видят, что руки осужденного связаны за спиной. Они приковывают все взгляды, эти связанные руки. Он по-прежнему ступает твердым размеренным шагом. Молчание становится нестерпимым. Нет, это невозможно, это не может так продолжаться. Он не выдержит, он сейчас упадет. Как может он шагать вперед, когда даже меня начинает покачивать только от того, что я смотрю на него. Я чувствую, что не вынесу этого зрелища — упаду.
А может быть, это только хитрость?.. Я цепляюсь за эту надежду. Он сделает вид, что совсем выбился из сил, а потом бросится наутек как раз тогда, когда немцы этого совсем не ждут, и ускользнет от них. Ведь бывали же случаи, когда приговоренным к смерти удавалось бежать. Наверное, он сейчас обдумывает, как это лучше сделать, прикидывает расстояние. И тогда один из немцев — они только этого и ждут, потому и не спускают с него глаз — пристрелит его на месте как собаку. А может, чтобы взять его живым, один из солдат бросится за ним, догонит и, подталкивая автоматом в спину, заставит снова идти посередине мостовой на глазах у всех нас, глядящих из окон.
А что, если это всего лишь спектакль, который немцы придумали, чтобы запугать нас перед тем, как удрать из Парижа?.. В назидание остальным они убьют его — пусть знают, что такой конец ждет всех, кто не склонит своей головы перед завоевателями. Ведь мы все еще в их власти, каждый это понимает. Но тогда к чему эти длинные шеренги, насчитывающие по двенадцать, а то и более солдат… И двоих конвоиров — ну, на худой конец четверых — хватило бы с избытком, чтобы вести на казнь безоружного человека, у которого к тому же связаны руки. Куда они идут?.. К Люксембургскому саду?.. В тюрьму? Вероятно, в Санте… Тогда почему его не везут в тюремном фургоне или в машине?..
Нет, сейчас что-то должно произойти. Я все еще на это надеюсь. Что-то неожиданное. Может быть, даже чудо. Наверное, он тоже ждет этого. И будет ждать до последней минуты. А что, если начнут бомбить бульвар, и немцы, спасая свою шкуру, бросятся врассыпную? Только исключительная важность пленника может объяснить такое количество солдат и всю грандиозность этой процессии. А я все еще ожидаю чуда, которое спасет этого человека: вот сейчас самолет спикирует прямо на них и летчик спасет его, пулеметная очередь начнет косить немцев, и они попадают, как кегли.
Люди, прильнувшие к окнам, замерли неподвижно. Живыми кажутся только руки, множество рук, которые движутся в окнах дома напротив, наполовину скрытых за деревьями. Вся улица словно связана незримыми узами с этим человеком. Но он не знает об этом. Его окружает молчание — белое безмолвие, пустота.
Какая страшная безысходность!
Небо, кажется, натянулось, словно полотно, которое вот-вот лопнет. Когда осужденный и его конвой скрылись из виду, всю улицу охватывает безумный страх.
Надежда, страх… Как долго это длится!
Но вот до нас долетает громкий раскат выстрелов… В тот день я впервые поняла, что означают слова: сердце разрывается. Автоматная очередь, за ней другая, третья эхом прокатываются среди застывших в оцепенении деревьев. И в тот же миг со всех сторон, словно единый порыв сострадания, раздается горестный крик.
Я навсегда сохранила в памяти лицо этого человека, я почувствовала, что как-то связана с ним, и все мы, молча и неподвижно стоявшие у окон, связаны неразрывными тайными узами. Над деревьями, недвижно застывшими под палящим солнцем, печальным эхом прокатился жалобный стон, он звучал у меня в ушах до конца этого раскаленного до лунной белизны дня.
Лето было в разгаре.
Демонстранты и жандармы отхлынули одновременно. Пропахшая дымом черно-серая людская масса растворилась в густом тумане. Временами по толпе скользят лиловые и желтые отсветы ракет. Какой-то парень взбирается на каркас полусгоревшего автомобиля, на боку у него сверкает не то бритва, не то сабля, не то топор. Как призыв к восстанию, он выкрикивает: «Изнасилуем альма-матер!..»
