Веревка натянулась. Грай остановился и медленно, в несколько приемов, повернулся — сначала голова, потом плечи, потом переставить ноги. В голове крутилось: «А мы не ангелы, парень, нет мы не ангелы…»[3]
Ланка стояла, опираясь на свой посох и тяжело, часто дыша. Изо рта у нее вырывались быстро тающие облачка пара.
— Лана, — окликнул Грай, чувствуя, как закололо сердце — то ли от недостатка кислорода, то ли от острого сострадания.
— Я… в порядке… сейчас… — она выплевывала слова по одному, между судорожными вдохами.
Он повернулся в другую сторону, подергал вторую веревку.
— Эр!
Ученый оторвался от крохотного зеленого экранчика и обернулся.
— Подожди. Давай сделаем остановку!
— Не… надо… — слабо возразили за спиной.
— Почти пришли! — крикнул в ответ Эрран. — Совсем близко!
— Эр, нам нужно передохнуть…
— Не надо, — прохрипела Ланка. — По… шли…
Грай знал, что спорить бесполезно. За долгие недели их путешествия Ланка успела не раз продемонстрировать свой характер. Ему оставалось только удивляться. Откуда в хрупкой девочке из благополучной семьи взялась такая несгибаемая сила? Жесткость, порой граничащая с жестокостью? Возможно, пробуждающийся материнский инстинкт изменил ее, заставляя отринуть все, кроме одной-единственной цели — защитить свернувшееся в утробе дитя.
«Темные твари, и сорваны планки нам…»
В оглушительно ревущем, вибрирующем так, что ныли зубы и болели суставы, грузовичке она обнимала обеими руками незаметный пока что живот, укрывая, оберегая ребенка, робкие толчки которого напоминали касания крыльев бабочки. И смотрела в окно сухими, колючими глазами. На брошенные деревни, которые начинали заселять люди. На узловые города с непривычными обычаями и странно одетыми жителями. На последней из кратких остановок она раздала грязным оборванным детям весь запас хлеба, который у них был.
Потом начались горы. Снег, снег, снег… Мороз. Тяжеленные рюкзаки. Дрожащая на ветру палатка. Прячущиеся под тонким настом бездонные трещины. Нависшие над головой снежные козырьки, готовые сорваться вниз и погрести под собой три жалкие человеческие букашки, бездумно посмевшие забраться в это царство пустоты.
Она не жаловалась. Стиснув зубы, она шла к своей цели. И только лицо ее, становящееся все более прозрачным — или призрачным, — заставляло сердце Грая болезненно пропускать удар при каждом взгляде на него.
«Если спросить нас, чего мы хотели…»
— Здесь! — торжествующий крик Эррана оторвал Грая от тяжелых мыслей. — Пришли! Не могу поверить! Мы все-таки дошли! Я был прав! Картина совершенно идентична! Это, несомненно, переход!
Эрран опустил на снег самодельный навигатор и сбросил рюкзак.
— Сейчас… Главное, не торопиться… Не обязательно получится с первого раза… Нужно подобрать настройки… Все проверить… — лихорадочно бормотал он, вытаскивая на свет излучатель, усилитель, провода и аккумуляторы.
Ланка подошла к Граю. Прислонилась боком — почти неощутимо сквозь толстую зимнюю одежду. Он притянул ее ближе, тронул губами холодную щеку. «…мы бы взлетели, да, мы бы взлетели…»
Новый мир. Наш, только наш мир. Чистый, светлый, справедливый. В нем все будет так, как мы захотим. До него всего один шаг…
— Ну что же вы, голубчик? — масляно промурлыкал доктор Шпеер и, оттопырив пухлый мизинчик, отпил кофе из крохотной чашечки. — Решайтесь.
Артемьеву было сорок, Шпееру — под шестьдесят.
«Дать бы тебе в рыло, престарелый светло-синий друг, — подумал Егор. — Хочешь, чтоб твоей пакости я дал рекомендацию?»
Подумал, а вслух сказал:
— Никак в толк не возьму… Почему именно я?
— Ну к кому же, как не к вам, обращаться? У вас репутация кристально честного, а главное — бесстрашного журналиста… А что же на деле? — Шпеер был как будто разочарован.
— Только не нужно меня ловить на слабо, не выйдет. Вы собираетесь запихнуть мне в башку адскую машинку и при этом не желаете внятно объяснить принцип ее работы.
