Ник вздохнул. Ему никогда не приходило в голову отогнать мглистый сон от отца. Дни, когда он спал, были все равно что дополнительные выходные. Отец ухватил Никела за подбородок:
— Я не понял. Ты что же, паршивец, матери помогаешь, а мне не хочешь? Она, шиловёртка, с соседом крутит, а ты мне — отцу — помочь не желаешь?! Да я ж ее…
У Ника похолодело в животе.
— Гаденыш! — жесткие пальцы сдавили горло.
— Оставь его, урод! — Фолк, незаметно вошедший в дом, стоял у входной двери и мерил отца ненавидящим взглядом.
Отец отпустил Ника и обернулся к старшему сыну. Никел отполз назад, кое-как поднялся на ноги и бросился наверх, на чердак. Сунул голову под подушку, накрылся одеялом, заткнул уши пальцами — только бы не слышать жутких криков и душераздирающих маминых воплей из большой комнаты. Но они сверлили голову от уха до уха, проникали под кожу и дергали за каждый нерв, точно болели все зубы сразу. Хлопнула дверь, так что дом заходил ходуном, и еще раз. Крики доносились теперь с улицы, все дальше и дальше, пока не потонули в бешеном лае соседских собак.
Ник проснулся, трясясь от холода. Одеяло свалилось на пол. Дома было тихо и темно. Только кто-то настойчиво стучал во входную дверь.
Ник зажег настольную лампу и увидел, что Фолк сидит с ногами на своей кровати, обхватив колени, и, не мигая, смотрит в одну точку.
— Ты чего это, Фолли?
— Ничего.
— Ты когда пришел? А где папа?
В дверь тарабанили.
— Там стучат.
— Ну и пусть.
— А вдруг это папа? Он же замерзнет на улице. Я открою…
Фолк, не глядя на брата, стиснул зубы так, что желваки заходили вверх и вниз.
За дверью стоял хмурый Бентам.
— Ты что один дома? Мать где?
— Она… болеет.
— Придется ее разбудить, — поселковый Голова отстранил Ника и прошагал через сени прямо в комнату. За ним в дом ворвались клубы морозного воздуха. Ник поежился и спросил у широкой спины:
— Что-то случилось?
Бентам остановился.
— Хм… Ваш отец… хм… провалился под лед и не смог выбраться.
На выскобленных досках пола расплывались две темные лужи под сапогами поселкового Головы.
Ворон, сидя на голой ветке дерева, делал вид, что чистит перья.
— Кар-р-р! — птица встрепенулась, и на стылые комья потревоженной кладбищенской земли полетели белые хлопья снега. — Скор-р-ро!
От его криков Фолку стало жутко, как тогда, ночью, когда он вернулся домой. А потом утром, когда все-таки пришлось посмотреть матери в глаза. «Я ему не сторож!» — у него даже голос не дрогнул.
— Скор-р-ро! — каркнул ворон, скосив на людей круглый глаз.
Фолк тайком глянул на брата и мать — не услышали?
Никел хлюпал носом. Тайком вытирал варежкой слезы, чтобы никто не заметил. Слабак!
Мать кусала обветренные, побелевшие от холода губы, поправляя ленты на венке. Кроме них троих на кладбище никого не осталось. Приходили мужики с папашкиной техстанции, пара соседок, да Бентам — поддержать мать. Посетовали, поцокали языками и вернулись в тепло, чтобы помянуть. Было бы ради кого на морозе топтаться. И чего мать так старается? Чтобы все чинно, благопристойно. Взять бы ее за плечи, тряхнуть хорошенько. Совсем рехнулась, думает, что никто не знает, как он в открытую бегал по бабам. Неужели она считает, что все кругом идиоты? Ладно, Ники-слюнтяй жалеет папашку. А она радоваться должна, что избавилась от такого урода. Дура!
Золотом на черном надпись: «Любимому отцу и мужу». Такая же подделка, как и пластиковые цветы. От их огненно-красного цвета, от всей этой фальши только блевать охота. Да и вся их жизнь сплошное притворство. Ложью больше, ложью меньше — какая разница? И если об этом думать, то страх растворяется.
Напиться, что ли? Сегодня даже мать ничего не скажет. А папашкины дружки обязательно нальют стопарик. Как же! Помянуть усопшего, пожелать ему Светлого Леса — святое дело. Можно подумать, никто не догадывается, куда попал отец, провалившись под лед.
Сердце пропустило удар. Не вспоминать! Вычеркнуть из памяти реку, скованную льдом, полынью с острыми как ножи краями, хрипы и мольбу в темноте… Четвертые сутки без сна. Сколько он еще протянет?
Фолк сунул в карман руку, нащупал последнюю таблетку. Надо вытерпеть, пока совсем уж невмоготу будет. И тогда он сможет продержаться еще восемь часов. Или пойти к Ивке, официантке из пансионата? Уткнуться лицом в большую мягкую грудь, задохнуться от аромата ее пряных духов и забыть. Забыться…
Фолк представил, как глупо и жалко вытянется лицо Ивви, если он навсегда заснет прямо на ней, и громко засмеялся.
Мать посмотрела испуганно. Боится, что он рехнулся с горя? Как бы не так!
Он не мог остановиться, чувствуя, как его с головой накрывает волной бешеного хохота.
— Скор-р-ро! — напомнил ворон. — Скор-р-ро!
Фолк зачерпнул пятерней снег и запустил в птицу-предательницу крепким снежком.
— Кыш отсюда!
Ворон тяжело поднялся с ветки и медленно полетел в сторону леса.
