За двадцать биений сердца наш танец прекращается. Я открываю глаза: остались только мы с Хэнком. При каждом выдохе изо рта вылетают белые облачка, рукава покрыты инеем. Когда я потягиваюсь, суставы трещат, словно хлопушки. Тело чувствует себя так, будто только что проснулось, но разум все время бодрствовал.
Небо на востоке розовое, словно кожа младенца. Костер полыхает со страшной силой. Соплеменники спят вповалку у огня. Наверное, мы с Хэнком танцевали несколько часов, точно роботы.
Затем я замечаю Джона Тенкиллера — он стоит, не шелохнется. Потом медленно-медленно указывает в сторону рассвета.
Там, среди теней, стоит белый человек. Его лицо окровавлено, лоб покрыт коркой из осколков стекла. Мокрые штаны облеплены черной грязью и листьями. Человек шатается, и осколки сияют в свете костра. Левой рукой мужчина держит младенца; девочка спит, уткнувшись лицом в его плечо. Перед папой стоит мальчик лет десяти, совершенно обессилевший. Правую руку мужчина положил на тощее плечо сына.
Жены или кого-то еще не видно.
Я, Хэнк и хранитель барабанов с любопытством разглядываем человека. Наши лица вымазаны охрой, на нас одежда, изобретенная еще до появления первых поселенцев, и, наверное, этот парень чувствует себя так, словно попал в прошлое.
И его сынишка смотрит прямо на нас. Его глазки расширены от ужаса, а на бледном лбу алая полоска засохшей крови. Мальчика опалил огонь
На мальчике метка, но ее поставил не наш хранитель барабана.
Люди просыпаются и что-то шепчут друг другу.
Пару секунд спустя Джон Тенкиллер басовито гудит хорошо заученную молитву:
— Пусть отражение пламени этого костра на небесах окрасит тела наших воинов. Воистину, в то время и в том месте тела народа
— Аминь, — бормочут люди.
Белый человек протягивает к нам руки; на плече мальчика остается идеальный кровавый отпечаток ладони.
— Помогите, — шепчет мужчина. — Пожалуйста. Они идут.
В ходе Новой войны оседжи не закрыли свои двери ни для одного беженца, и в результате Серая Лошадь превратилась в бастион Сопротивления. По миру ходили легенды об островке цивилизации в центре Америки, об отважном ковбое, бросившем вызов роботам.
«Разум есть у всех — у лампы, у стола, у робота».
Час ноль
В это сложно поверить, но в то время мистер Такэо Номура был всего лишь старым холостяком, жившим в токийском районе Адати. Час ноль описан господином Номурой в интервью, и его воспоминания подтверждаются записями, сделанными камерами автоматизированного дома престарелых и работавшими в нем домашними роботами. События того дня побудили Такэо Номуру к размышлениям, которые в конце концов привели к освобождению Токио и территорий за его пределами.
Странный звук, очень слабый и необычный. Он повторяется снова и снова. Я измеряю его периодичность по наручным часам, которые лежат в островке желтого света на рабочем столе. На какое-то время он умолкает, слышно лишь, как стрелка терпеливо отсчитывает секунды — щелк-щелк-щелк.
Чудесный звук.
«Мозг», управляющий зданием, выключает свет в десять вечера, так что во всей квартире горит только моя лампа. Сейчас три часа утра. Я дотрагиваюсь до стены — и ровно двадцать две секунды спустя слышу тихий рык. Тонкая стенка дрожит.
Двадцать две секунды.
Микико лежит на спине на моем рабочем столе. Ее глаза закрыты. Повреждения, нанесенные височной доле, я устранил. Микико готова к активации, но включать ее я пока не смею. Кто знает, что она сделает, какие решения примет.
Я касаюсь шрама на щеке. Как мне забыть о том, что произошло в прошлый раз?
Я выскальзываю в коридор. Настенное освещение приглушено. Бумажные сандалии беззвучно ступают по тонкому, яркому ковру. Снова слышен этот звук, и давление воздуха как будто меняется — словно раз в несколько секунд мимо меня проезжает автобус.
Звук доносится из-за угла.
