— Кстати, по поводу вашей постоянной клиентки… — Я вытащила из кармана ключ и осторожно положила его на стол перед Жан-Пьером.
Он не удивился, он даже не стал задавать мне лишних вопросов. Он вынул из ящика шкатулку. Небольшую, но довольно изящную, сработанную под сандал шкатулку. Только и всего.
Но прежде чем открыть ее, я не удержалась и спросила:
— Простите, это не вы приносили цветы Аглае Канунниковой?
— А что? — Молодой человек поднял брови. — Разве в этом есть что-то предосудительное?
— Нет, но…
— Одна ее поклонница меня об этом просила. Та самая, которая подарила фонтанчик… Она часто к нам приходит. Она любит старые фильмы.
— А вы?
— Я тоже. Я старомодный человек.
— Четыре букета желтых гвоздик? Теперь Жан-Пьер Лео, удачно сдублированный бейс-болкой козырьком назад, удивился по-настоящему.
— А вы откуда знаете?
Я ничего не ответила ему. Дрожа от нетерпения, я сунула ключ в шкатулку и вошла в Аглаин кабинет.
Там не было ничего, кроме одной-единственной фотографии и сложенного вчетверо листка. Секунду поразмышляв, я начала с фотографии, быть может потому, что всеми силами пыталась оттянуть финал. И сразу же узнала часть оранжереи в доме Дымбрыла Цыренжаповича Улзутуева и кухонную дверь, распахнутую настежь. В проеме двери стояли Аглая и мужчина, лет на десять моложе ее самой. Мужчина обнимал Аглаю за плечи, а Аглая улыбалась. Я не очень-то разбиралась в счастье, но, по-моему, они были по-настоящему счастливы.
На обороте стояла подпись: 1996 год. И больше ничего. Ни одного имени. Впрочем, когда люди счастливы, зачем им называть друг друга по именам?..
Зато письмо, которое я развернула секундой позже, начиналось с имени.
И это было мое имя.