— Заткните ее, бога ради! Заткните собаку!.. Нервы у Дашки ни к черту, кто бы мог подумать… Лай перешел в тихое поскуливание. Это поскуливание не оставляло никаких шансов — ни Аглае, ни всем нам.
— Ну?! — Райнер-Вернер не выдержал первым. — Ну?!
Ботболт поднялся, машинально отряхнул брюки и бесцветным голосом произнес:
— Никакого врача не нужно. Она мертва.
…Никто не знает, сколько часов мы проведем в этом странном доме.
Я даже не уверена, что стылый ночной пейзаж за окном — реальность. Реальность, а не заставка к передаче, которая никогда не будет снята. Ради нее Аглая приехала сюда… Нет, черт возьми, нужно смотреть правде в глаза. Не ради передачи. Таких передач у нее был не один десяток. Она просто не могла отказать себе в удовольствии посидеть на бутафорском троне Королевы Детектива.
И ей это удалось. Почти удалось.
Устроиться на самом краешке и поднять бокал, в котором уже била хвостом ее смерть.
Смерть, которую констатировал случайный холоп случайного человека. Ровно полтора часа назад. Ровно полтора часа назад Ботболт поднялся, отряхнул брюки и бесцветным голосом произнес:
— Никакого врача не нужно. Она мертва.
…Несколько мгновений все переваривали страшную новость.
— Мертва? — переспросила Минна.
— Мертва? — переспросила Tea.
— Мертва? — переспросила Софья.
— Sie ist tot?! <Она мертвая? (нем)> — сдавленным шепотом произнес Райнер-Вернер.
— Мертва, надо же! — Дашка истерически хихикнула. — Мертва.
— Что значит — “мертва”? — Режиссер Фара сделал шаг в сторону тела Аглаи и тут же в суеверном ужасе отступил. — Что значит — мертва?! Да убери же ты, наконец, эту чертову камеру, Петя!..
Все это время камера ни на секунду не выключалась, вот оно что!
Чиж с трудом отклеил от лица глазок видоискателя. Судя по его застывшим зрачкам и сомнамбулической улыбке на лице, он так до конца и не понял, что же произошло. Камера — во всем была виновата камера. Для камеры не существовало грани между реальностью и воплощением реальности. Любой попавший в объектив человек становился персонажем. А персонажи могут только выйти из кадра, но никак не умереть. По-настоящему.
— Какой ужас! — совсем по-женски всхлипнул самец Райнер-Вернер. — Это сердце, да?
Вопрос застал все общество врасплох.
— Может быть, — сказала Минна.
— Конечно же, сердце, — сказала Tea.
— Скорее всего, — сказала Софья. — Кто бы мог подумать… А выглядела такой здоровой…
— Она действительно мертва? — Дарья уже взяла себя в руки.
— Посмотрите сами — Ботболт пожал плечами.
— Посмотрю.
Теперь это снова была та самая Дашка, которую я знала тысячу лет: целеустремленная, волевая и несгибаемая. Она решительно двинулась к распростертому на полу телу; так же решительно она двигалась к глянцевым страницам модных журналов. И заполняла причитающиеся ей колонки жесткоструктурированными аналитическими сплетнями.
Но стоило только Дашке приблизиться к Аглае, как Ксоло, скулившая до этого совершенно абстрактно, набросилась на нее с самым конкретным желанием оттяпать половину подбородка.
— Убери эту дуру, — зло бросила мне Дарья. — Или вы не знакомы? С собакой и ее хозяйкой? Ты, я смотрю, не очень огорчена…
Аглая мертва, а я совсем не выгляжу огорченной. Неужели это правда?
Правда. Правда.
Господи ты боже мой, разве можно огорчаться по поводу торнадо? Тайфуна? Землетрясения в восемь баллов по шкале Рихтера? Разве можно огорчаться по поводу наступления ледникового периода, пересыхания Мирового океана, массовой гибели звезд в галактиках № 45, 67 и 89?..
Огорчаться можно только по поводу порезанного пальца. И лишь до тех пор, пока порез не скроется в крошечном молочно-белом сугробе пластыря. Примерно такой же пластырь устроился сейчас на указательном пальце Tea. Но кто такая Tea? Самая заурядная мулатка, прижившая с десяток квелых книг от бородатых анекдотов. И кто такие Минна с Софьей — даже пластыря на пальце у них нет!
Аглая — совсем другое дело.
Аглая — звезда.
Звезда, и галактики № 45, 67 и 89 еще будут оспаривать друг у друга право считаться местом ее гибели… Так разве можно огорчаться по этому поводу?
"Огорчаться” — это совсем другая эмоциональная шкала…
— Заткни ей пасть, — снова прошипела Дашка. Я присела на корточки и тихонько позвала Ксоло:
— Ксоло, девочка, иди к Алисе… Иди, моя хорошая. Алиса тебя любит. Иди, иди сюда…
Спустя минуту несчастная Ксоло вняла моим мольбам. Скулить она не перестала, но, улегшись на брюхо, поползла ко мне. Я перехватила ее и прижала к груди. Еще никогда…
Черт, я, кажется, плачу..
Пока я прислушивалась к своим ощущениям, Дашка по-мясницки начала распоряжаться пространством вокруг Аглаи. И самой Аглаей.
Вернее, тем, что еще несколько минут назад было Аглаей Канунниковой, Королевой Детектива. Я даже не подозревала в своей подруге такого прозекторского хладнокровия. Если сейчас она вытащит из лифчика хирургический скальпель и вскроет грудину Аглаи, как банку томатов в собственном соку, — я не удивлюсь…