— На кухню никто не входил, — раздался за спинами Теа и Софьи голос Ботболта. — Я следил за коридором. По нашей договоренности с Петром.
Теа послала буряту благодарную улыбку.
— Ну что, удалось наладить телефон? — спросил Чиж.
— Нет. Ничего не получилось.
Впрочем, все моментально забыли о злополучном телефоне. И все оттого, что Теа, получившая неожиданную поддержку в лице Ботболта, рванулась в контратаку. Она перла, как опьяненная кровью и окрыленная успехом армия, волоча за собой повозки с оружием, шлюх и маркитанток. Она теснила Софью в лобовой и брала в клещи с флангов. Но начала Теа с легкого кавалерийского наскока.
— У вас совсем ум за разум зашел, дорогая Софья! Ну, подумайте, если бы я была убийцей, стала бы я подвергать себя опасности и шастать по дому с отравленным шампанским в жилетке? К тому же, прекрасно зная, что все находящиеся в доме в курсе дела! Не проще ли было бы воспользоваться ядом как таковым? А этот яд можно спрятать, где угодно. Например, среди пакетиков со снотворным! Один помеченный какой‑нибудь точкой пакетик, вы как думаете? Этот пакетик так легко извлечь из сумочки и благополучно подсыпать яд незадачливым пьяницам! А ваша отмычка, которую вы с маниакальным упорством не хотите никому показывать! Ею вполне можно было открыть дверь на кухню.
— Чушь! При известной сноровке любой человек может открыть любую дверь при помощи любой шпильки! У вас у самой полно шпилек в голове, дорогая Теа!
— Ну и что? — нисколько не смутилась мулатка. — У меня довольно сложная прическа! Настолько сложная, что я делаю ее раз в месяц, в салоне. Очень дорогом, заметьте! И шпильки мне нужны для того, чтобы поддерживать ее. Я и не скрываю этого!
— Вот! — Софья до неприличия широко развела уголки рта. — Вот! Правило, которое может сделать преступника неуязвимым! Если у тебя есть возможность, не скрывай улику, а выпячивай ее! И придавай ей другой смысл. Это только тайное всегда становится явным! А явное может навсегда остаться во мраке неизвестности! Кому интересно явное?.. Никому!
Выслушав последнюю тираду заслуженной работницы прокуратуры, Теа наморщила лоб и пожевала губами.
— Вы недостаточно точно процитировали, — сказала она после небольшой паузы. — Вы недостаточно точно процитировали дорогую Аглаю, царствие ей небесное! Это ее мысль, а вы примазываетесь! Лучше пишите свои кондовые полицейские романы и не лезьте с суконным рылом в калашный ряд!
— Я не лезу!
— Лезете! Еще как лезете! И если уж речь зашла об уликах… Вам не кажется странным, что улики, указывающей на ваше участие в преступлении, так и не оказалось?
— А почему это она должна быть? Я же этого преступления не совершала, в отличие… В отличие от некоторых!
— И тем не менее… Наш юный друг Петр обнаружил в оранжерее платок, который якобы принадлежал дорогой Минне. Сама Минна раскопала перстень‑фальшивку, который якобы принадлежал мне. И только на вас не было никакого намека.
— Ну и что? Что это меняет?
— Стрельба врассыпную, — неожиданно отозвался Чиж. — На кого бог пошлет!
— Вот! — обрадовалась Теа. — Вот именно. Вы поняли мою мысль, Петя?
Чиж, обрадованный тем, что все внимание переключилось на него, забегал по дорожке.
— С самого начала во всем этом было что‑то неправильное. С самого начала! Платок, а потом перстень… Сами по себе они, может быть, и важны… Но, собранные вместе, они теряют всякий смысл! Они взаимоисключающи, вот что я хочу сказать… Если убийца Минна…
— Я не убийца! — выкрикнула Минна.
— Прошу прощения… Если убийца Минна — то при чем здесь перстень? А если убийца Теа…
— Я не убийца! — выкрикнула Теа.
— Прошу прощения… Если убийца Теа — то при чем здесь платок? Убийца, кто бы он ни был, не стал сосредоточиваться на том, чтобы подставить какого‑то конкретного человека.
Сочинительница полнокровных животноводческих триллеров и сочинительница вегетарианских иронических повестушек шумно зааплодировали Чижу. А потом, забыв о распрях и склоках, обнялись, расцеловались и повернули головы в сторону Софьи.
— Что скажете, дорогая Софья? — просюсюкала Минна. — Опростоволосились?
— Что скажете, дорогая Софья? — просюсюкала Теа. — Облажались?
Софья, в одночасье ставшая изгоем, затряслась как осиновый лист.
— Я не понимаю… — прошептала она, загребая ртом все окружающее пространство. — Я не понимаю…
