— Вспоминают, и еще как! С ума вы сошли, что ли! Любой сломанный цветок, любой отпечаток обуви на земле выдадут преступника с головой.
— И что — ни одного сломанного цветка?
— Ни одного. — Чиж сокрушенно развел руками. — А это невозможно. Невозможно пройти сквозь такие густые заросли, не оставив следов…
— А вы все внимательно осмотрели?
— Ну‑у… по мере возможности…
…И когда только Чиж успел так освоиться в этом огромном влажно‑зеленом пространстве?.. Мы шли вдоль невысокой стены папоротников, а она все никак не хотела кончаться. Бедняга Дымбрыл Цыренжапович, как же, должно быть, тебя достала ровная как стол бурятская степь! И гнусный континентальный климат! Зато теперь ты можешь отрываться в персональных джунглях, и никто тебе слова не скажет…
— …Ну вот. Мы добрались до конца, — гаркнул Чиж мне на ухо. А затем посмотрел на часы. — И это заняло у нас ровно пятьдесят пять секунд.
— Господи, что такое пятьдесят секунд!
— Не забывайте: пятьдесят пять секунд туда — пятьдесят пять секунд обратно. Это уже минута пятьдесят. Плюс еще минута на то, чтобы успеть взять шампанское, выскользнуть из зала и пристроить свой бокал где‑нибудь под пальмой… Итого — две пятьдесят. Каким общим временем мы располагали?
— Три‑четыре минуты…
— Возьмем среднее значение: три с половиной минуты. В распоряжении убийцы было всего лишь сорок секунд. Не густо. — Чиж даже крякнул от напряжения.
— Впритык, я согласна… Но если все делать живенько, на спринтерской скорости… — представив себе Минну, несущуюся на спринтерской скорости и размахивающую грудями, я прыснула.
Оператор посмотрел на меня с укоризной. Он не произнес ни одного слова, пока мы (по небольшому, не более чем в полметра, проходику) не дошли до двери. И не остановились перед ней.
Площадка перед дверью была естественным продолжением полуметрового прохода. Но сама дверь… Эта дверь стоила того, чтобы продираться к ней сквозь папоротники, честное слово! Я так и не смогла определить, из чего она была сделана: то ли липа, то ли орех. Но она как будто светилась изнутри — мягким и мудрым светом. Дверные панели были украшены довольно искусной резьбой: цветочный (опять цветочный!) орнамент. Розы сменяли колокольчики, маки сменяли жасмин, пионы путались лепестками с хризантемами — и ни один изгиб, ни одна линия не повторялись! Как зачарованная я смотрела на эту резную бледно‑желтую дверь — теперь она казалась мне входом в склеп.
Круг замкнулся.
Живые цветы сменили неживые — и круг замкнулся.
— Нет, — голос Чижа среди всего этого застывшего цветочного великолепия прозвучал слишком резко. — Ни черта не получается!
— Вы о чем?
— О том, что убийце нужно было обежать клумбу. В лучшем случае он объявился бы на кухне вместе с Ботболтом… Либо секунд за десять‑пятнадцать до него. Хватило бы этого времени, чтобы отравить шампанское и скрыться?
— Не знаю, — нехотя ответила я. Мне вообще не хотелось разговаривать. — Может быть, вы все усложняете, Петя? Может быть, во всем виноват Ботболт? Он самым хладнокровным образом отравил Аглаю, а потом, пользуясь всеобщим замешательством, выскользнул из зала и отключил телефон… Вот и все. И забудьте о трех‑четырех минутах.
— Но зачем! — простонал Чиж. — Зачем ему было убивать популярнейшую писательницу, объясните мне, пожалуйста! Вряд ли он ее читал.
Сомнительный комплимент, ничего не скажешь!
— А зачем всем остальным было убивать популярнейшую писательницу?
— А платок? Платок Минны… Как он оказался перед дверью?
— Ботболт подбросил его, чтобы отвести от себя подозрения!
— Ну, хорошо, допустим. Находясь в кухне, он открыл дверь, выбросил платок… Но зачем он перерезал телефонный кабель? Это нелогично. Он мог просто отключить коробку — и все!
— Опять же — перерезал кабель, чтобы отвести от себя подозрения…
Я вспомнила лицо Ботболта: ни единой морщины, ни единой складки, ни единой мысли на плоском лбу — абсолютная безмятежность.
— Вы полагаете, что он настолько умен, Алиса?
— Во всяком случае, он знает, что Блерио и братья Райт обстряпывали свои авиационные делишки в начале века. Поразительная осведомленность для кочевника, даже если он предстал перед нами в одомашненном варианте.
Последнюю тираду я произнесла, уже глядя в тощий зад Пети Чижа. Когда он только успел упасть на четвереньки? Наверное, именно в тот момент, когда я загляделась на удушающе‑нежные деревянные объятья розы и вьюнка…
— Что с вами, Петя?
Чиж ничего не ответил, но еще быстрее заработал локтями и коленями. Наконец, он уткнулся носом в узкий лист папоротника и замер.
— Вам плохо? — не на шутку перепугавшись, спросила я.
— Еще не знаю… Ползите сюда.
— Ползите?!
— Так удобнее, — для убедительности Чиж даже повертел задницей.
— Ну, если вы настаиваете…
