— Ты не в моем вкусе.
Это известие нисколько не расстроило Чижа, даже наоборот, привело его в веселую ярость.
— Все мои женщины говорили мне об этом, — сказал он, делая ударение на слове «мои».
— Женщины всегда правы, — сказала я, делая ударение на слове «женщины».
— Все мои женщины говорили мне об этом. Прежде, чем лечь со мной в койку.
— Ну, насчет койки у меня совсем другие планы.
Чиж откинулся на спину и расхохотался.
— Жалкий фриц, как же я мог забыть! Ходячая обложка журнала для гомосеков! Урод! Поди еще и волосы бреет во всех местах… Тьфу! Он как раз из тех самовлюбленных болванов, которые считают самым выдающимся изобретением человечества палочки для чистки ушей! И посвящают венок сонетов своему драгоценному члену. Скажешь, нет?
Я с тоской вспомнила шикарное тело простака Райнера‑Вернера и его ритуальные пляски вокруг собственного паха. Конечно же, Чиж был прав, тысячу раз прав. Но это была завистливая правда не слишком эффектного самца, всегда проигрывающего битву за самку.
— Кстати, Алиса, ты не находишь, что он… м‑м… несколько трусоват?
— Он осторожен. Как и любой иностранец, заброшенный со спецзаданием в нашу великую страну…
— Он трус! Гансик недобитый! Трус, сын труса и сын сына труса! Мой дед мочил его деда еще во время операции «Березина»! Мой дед снял с его деда кожаный плащ. И забрал у него две серебряные ложки с гравировкой «Георг Хольх и Фрау»! Русские немцев всегда били, ты это учти на будущее… Ихнему шнапсу против нашей водки делать нечего!
Как ни прискорбно это звучало, но термин «трус» в общем подходил господину Рабенбауэру. При его габаритах и развороте плеч, заставляющих вспомнить Бруклинский мост, он мог быть и поактивнее. Да что там поактивнее! Он просто обязан был возглавить операцию по спасению слабых женщин и деморализованных мужчин. Но этого не случилось, и я вдруг испытала ненависть к Чижу. Уж он‑то находился в полной безопасности! Никому бы и в голову не пришло потребовать от тщедушного оператора широкомасштабных наступательных действий.
— Ну, ты тоже не проявил чудеса храбрости.
— Как сказать… — Чиж вытянул ноги и поболтал в воздухе цепочкой, некогда принадлежавшей Доржо (или Дугаржапу). — Интересно все‑таки, что это такое?
— Это строгий ошейник, — грянул с небес совсем нестрогий голос. — Строгий ошейник для собак. Наши парни всегда носят их с собой.
От неожиданности Чиж икнул, а я зажала себе рот рукой — чтобы не завопить от ужаса. Путаясь в тулупчиках, мы вскочили на ноги.
Прямо перед нами, в мягкой полутьме предбанника, возвышался Ботболт.
— Черт возьми, вы нас напугали, Ботболт! — промямлил Чиж. — Вы давно здесь стоите?
— Не очень…
— Что это за дурацкая привычка — подкрадываться!
— Я не подкрадывался, я просто подошел. Только что. А потом услышал ваш вопрос и решил ответить.
— А больше вы ничего не слышали? — Чиж почему‑то покраснел.
— Ничего.
— Нас едва не сожрали ваши собаки.
— Я предупреждал. Собаки у нас серьезные.
Чиж похрустел пальцами и с подозрением уставился на Ботболта.
— Это вы закрыли дверь, чтобы мы не могли войти?
— Я не закрывал дверь.
— Вы ее закрыли. Вы что, специально это сделали?
— Я не закрывал дверь, — Ботболт был воплощением буддистского спокойствия. — Я подошел сюда лишь сейчас. Услышал голоса и подошел.
— Тогда кто ее закрыл?
— Не знаю.
— То есть как это не знаете?! Кто‑то злонамеренно решил обречь нас на смерть, а вы не знаете!
— Если бы кто‑то хотел злонамеренно обречь вас на смерть, он вряд ли посоветовался со мной, — наставительно подняв палец, произнес Ботболт.
Я даже рот раскрыла от изысканности этой фразы. Нет, он был совсем не таким простым, каким хотел казаться, наш храмовый служка. Если бы звезды при его рождении встали бы по‑другому, он вполне мог занять место Далай‑ламы. Или писать стихи на шелке в беседке, посреди пруда с уточками‑мандаринками.
— Не морочьте мне голову, Ботболт! Если это сделали не вы, тогда кто же это сделал?
Ботболт легонько отодвинул Чижа и подошел к двери. Затем щелкнул замком, приоткрыл ее и тотчас же снова захлопнул.
— Дверь просто захлопнулась, — торжественно объявил он и принялся протирать ручку салфеткой. — Вы забыли, что это английский замок. Нужно было поставить его на предохранитель. Опустить собачку. Вот так.
Я с укоризной посмотрела на Чижа. Если бы у него не оказалось ключа… Страшно даже представить, что бы произошло с нами, если бы у него не оказалось ключа!
— Не надо меня лечить! — взвился Чиж. За то короткое время, что мы были знакомы, я, кажется, уловила доминанту в беспокойном характере оператора Пети: он терпеть не мог, когда кто‑то указывал ему на недостатки. Он хотел быть непогрешимым!
— Но это же очевидно, Петя. Вы забыли опустить собачку, и дверь захлопнулась, — я решила поддержать Ботболта.
— Я все сделал правильно. Я зафиксировал дверь, — не закончив, Чиж махнул рукой и перескочил на более спокойную тему. — Как там наши дамы?
— Лучше, чем можно было ожидать. Может быть, хотите перекусить? Я приготовлю.
— Вы еще выпить предложите!
