– Синематограф сейчас куда успешнее театра! Будущее за ним, вот увидишь. Так все говорят, я сама по радио слышала. И там платят больше! И все киноактрисы пользуются такой славой…
– Ты глупышка, Марианна, – беззлобно сказал он. – Но прелестная. Если захочешь, ты сможешь сниматься в кино, но не сейчас.
– Правда? – воскликнула девушка. – Когда же?
– Позже, – Морель закинул в рот последнее пирожное. – Когда я скажу. И не здесь, Париж – старая дыра, в которой нечего делать.
– Я всегда мечтала о Париже, – протянула она разочарованно.
– Что ты думаешь о Женеве?
– Швейцария?! – Ее глаза округлились.
Морель хмыкнул и замолчал, задумчиво крутя в руке чашку с крепким кофе. Каждый глоток прогонял сонливость и возвращал ясность уму, и после второй чашки он решил, что и так сказал уже слишком много.
– Собирайся, тебе пора ехать в театр.
– Но зачем это все теперь? Я бы лучше уже не возвращалась в это болото.
– Ты вернешься туда, – Морель сжал ее руку чуть выше локтя, и она испуганно ойкнула. – Наденешь свое самое скромное платье и изобразишь полное раскаяние на лице, попросишь прощения у Дежардена и ни слова никому не скажешь о том, что хочешь уйти в кино, ты поняла?
Она поспешно закивала.
– Конечно, ты совершенно прав! Но меня пугает не столько Дежарден, сколько мсье Тиссеран, он так посмотрел на меня тогда…
– Тиссеран? – Морель разжал руку, и девушка отскочила к туалетному столику. – Что ты ему сказала?
– Ничего! Совершенно ничего!
Финансовый управляющий тяжело вздохнул и потянулся за портсигаром и спичками. Сигарета дрогнула в его руке, а огонь все никак не хотел разжигаться.
– Помалкивай при Тиссеране. И вообще, по возможности не попадайся ему на глаза.
– Почему?
– Так будет лучше, – коротко бросил он. – Для нас обоих. Давай одевайся, я подожду тебя в машине.
Он поспешно натянул свою одежду и покинул квартиру, а Марианна облегченно вздохнула. Каким нервным он становился всякий раз при упоминании директора! Она пожала плечами и уселась за трельяж. Кисточка порхала в ее руках, румяна ровными мазками ложились на персиковые щечки, и мелкие частички пудры взмывали в воздух ароматным облаком. Марианна густо подвела глаза черным карандашом и томно уставилась в зеркало, представляя, как обворожительно смотрелся бы этот взгляд на большом экране. Когда-нибудь так и будет, а пока она последует совету Жана-Луи и впрямь извинится перед Дежарденом. Пропускать свою премьеру она не собиралась.
Жюли упрямо оттирала въевшиеся в кожу румяна. Слишком вульгарные и яркие, из зала они смотрелись отлично и придавали ее лицу свежесть розового бутона, вблизи же выглядели как два лихорадочных пятна, проступившие на щеках. Грим наносился, как всегда, в спешке. Дежардену подумалось, что он еще ни разу не видел актеров в их полных образах, а вычурные королевские наряды смотрятся невыразительно вкупе с бледными невыспавшимися лицами. Он приказал не жалеть пудры и румян, и Жюли, не так давно усиленно втиравшая краску в щеки, теперь пыталась избавиться от нее и то и дело поглядывала на часы.
– Ну вот, так лучше? – Она обернулась к Дениз, которая сосредоточенно подшивала подол своей выходной юбки.
Та кивнула, не поднимая головы.
– Ну посмотри же! – воскликнула девушка. – Я не хочу выглядеть как вокзальная проститутка!
Дениз покачала головой и хмыкнула:
– Это ты для своего Франсуа стараешься? Можешь не отвечать, и так все понятно!
– А что в этом плохого? – вскинулась Жюли. – Он мне нравится, я тоже ему нравлюсь…
– И неважно, что об этом говорит весь театр!
– Не будь ханжой, Дениз!
– Вот еще, – усмехнулась та. – Главное, не убивайся потом, когда он тебя бросит.
– Почему это он меня бросит?
– А так всегда бывает, – Дениз вернулась к шитью, давая понять, что разговор окончен. Темные локоны упали ей на глаза, и она раздраженно откинула прядь. – Только потом не плачь!
Жюли бросила на нее быстрый взгляд и, торопливо покидав помаду и расческу в сумочку, выскочила за дверь. Слова Дениз даже не задели ее – по крайней мере, так она говорила сама себе, пока легкой походкой пробегала мимо овальных зеркал в фойе и ловила взгляды счастливой девушки из отражения. Дениз всегда говорит жестокие вещи, убеждала она себя, поправляя волосы перед тем, как спрятать их под шляпой и повязать шарф для выхода на улицу. Ей просто не везло с мужчинами! Жюли толкнула служебную дверь и ступила в холодный ноябрь.
Конечно, Франсуа мог забрать ее прямо из гримерки. За последний месяц он прочно поселился в театре – сначала из-за своего задания, а затем из-за Жюли – и стал его неотъемлемой частью, хотя никогда не пытался влиться в дружную актерскую семью. Но было что-то особенно приятное в том, что он встречал ее у двери, как верный поклонник, с букетом георгинов в руках. Они были маленькими – последние осенние цветы, выращенные в оранжерее под Парижем, – но ярким малиновым пятном раскрашивали городскую серость. Жюли опустила лицо в пушистые лепестки цветов, пытаясь поймать легкий, почти неощутимый запах и спрятать свою слишком глупую и радостную улыбку.
– Ты долго меня ждал?
