Талантливый господин Варг полностью

Ульф ответил положительно. Он устал, и ему хотелось расслабиться; а послушать несколько минут госпожу Хёгфорс – что может быть лучше для релаксации? А потом, дома, он приготовит себе спагетти болоньезе и съест их вместе с салатом. Блумквист говорил, что всякий раз, как съедаешь большую тарелку углеводов, необходимо заедать их салатом. Блумквист говорил… тут Ульф улыбнулся. Не стоит взращивать в себе внутреннего Блумквиста, сказал он себе. А как это было просто. Быть может, Блумквист рос в человеке потихоньку, незаметно – стадиями, будто какая-нибудь болезнь. По-видимому, именно так и сам Блумквист стал Блумквистом.

Ульф сел на диван госпожи Хёгфорс, а Мартин улегся у его ног. Будь у меня нормальная жизнь, сказал он себе, именно так проходили бы мои вечера: общество другого человеческого существа – и собаки. Он готовил бы для нее, а она – для него, кем бы она ни была: чувствительная, заботливая женщина, которую ему надо бы попытаться найти, которую вполне можно найти – начни он только искать. А вместо этого, подумал он, я страдаю по той, которой никогда не быть моей, если только… если только… Его охватил радостный трепет. Каким же Джо был дураком; каким законченным болваном он был. Какая у него была жизнь: сам – высококвалифицированный анестезиолог, любящая семья, – а ему вздумалось гоняться за какой-то мимолетной прихотью, за пошлым романчиком, протекавшим… где? Да в ее тесной квартирке, наверное, или в дешевых гостиницах, где не задают вопросов, что происходит в этих бездушных номерах.

Его мысли вернулись к Нильсу Седерстрёму, и внезапно ему ужасно захотелось рассказать обо всем госпоже Хёгфорс. Вообще-то он никогда не обсуждал расследования с посторонними: на этот счет существовали строгие правила; но госпожа Хёгфорс – это другое. У нее был очень узкий круг общения, и она вряд ли бы стала кому об этом рассказывать. Ей спокойно можно было доверить тайну.

Так что он ей рассказал все. Рассказал, как к нему пришла с жалобой девушка Нильса Седерстрёма. Рассказал про свой визит в книжную лавку и про хвалы, которыми осыпали Нильса все его друзья. Рассказал про Оке, и как журналист отказался говорить про то, какие именно разоблачения готовила его газета. В заключение он признался, что так ничего и не сумел понять и что расследование, видимо, зашло в тупик.

– Почему же? Вы можете произвести арест, – сказала госпожа Хёгфорс.

Ульф нахмурился.

– Но я же сказал – у меня нет ни единой догадки, кого именно надо арестовывать. Чтобы произвести арест, первым дело нужно… – тут он прервался и вопросительно посмотрел на соседку. – Неужели у вас есть предположение?

– Конечно, есть. И даже не предположение, а полная уверенность.

Ульф ждал продолжения. Мартин, лежавший у его ног, зашевелился во сне; его лапы подергивались, как бывает у собак, когда им снится погоня за кроликом или за белкой. Ульф мельком подумал, что, может, Мартин в эту минуту не страдает от глухоты и все прекрасно слышит – пускай только во сне.

– Понимаете, – говорила между тем госпожа Хёгфорс, – ясно, как день, что вашего Нильса Седерстрёма шантажирует Оке Хольмберг, – тут она взглянула на Ульфа, стараясь понять, дошла ли до него эта идея. Потом она продолжила: – Когда он написал, будто собирается что-то опубликовать, – это он предупреждал Нильса о том, что случится, если тот не заплатит.

– И? – спросил Ульф. – Чем же он его шантажировал?

Госпожа Хёгфорс рассмеялась.

– Это полная противоположность обычной ситуации, когда шантажист угрожает раскрыть какое-нибудь злодеяние, совершенное его жертвой. В этом случае это никакое не злодеяние, а добродеяние, если, конечно, такое слово существует. Угроза состояла в том, что если Нильс не заплатит, то мир узнает: он вовсе не тот брутальный, постоянно пьющий персонаж, которым считает его публика.

Ульф посмотрел в потолок. Ну да, конечно же. Он искал не в том месте – во тьме – а надо было искать на свету.

– А знаете, мне кажется, вы правы. Вообще-то, это просто великолепно.

Госпожа Хёгфорс с достоинством приняла комплимент.

– Я просто сложила два и два.

Ульф покачал головой.

– Но я-то до этого не додумался, – сказал он.

– Это, может быть, потому, что вы – не женщина, господин Варг.

Уже не в первый раз Ульфу захотелось сказать ей: «Зовите меня Ульф». В Швеции уже давно никто не обращался друг к другу «госпожа» и «господин», и сегодня это даже воспринимали как некоторую манерность. Но он так и не сказал ей этого: все-таки она была госпожой Хёгфорс, а он – господином Варгом, как бы ни менялись лингвистические привычки общества.

– Только и всего? – спокойно ответил Ульф. – Ну, по крайней мере, теперь я знаю свой потолок.

– Теперь вы его арестуете? – спросила госпожа Хёгфорс.

Ульф разъяснил ей все сложности следственного процесса, когда главный свидетель – потерпевший, который отказывается давать показания.

– Я с ним поговорю, – сказал он. – Предупрежу его. Этого должно быть достаточно, чтобы его остановить, пусть даже у нас и не получится привлечь его к ответственности.

Госпожа Хёгфорс сказала, что понимает.