Оке удивленно уставился на него.
– Шантаж?
– Да, – сказал Ульф. – Вымогательство. Выжимание денег с помощью угроз.
Удивление Оке, казалось, возросло.
– Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.
Ульф фыркнул.
– Вам может не нравиться термин, но грязь есть грязь, как вы ее ни называйте.
– Грязь?
– Шантаж, – сказал Блумквист. – Убийство души.
Оке непонимающе взглянул на него.
– Убийство?
– Души, – подсказал Блумквист.
Оке потряс головой.
– Нильс мне помогал. Ничего он меня не шантажировал – да и кого-либо другого, если уж на то пошло.
Ульф рассмеялся.
– Не он шантажист, а вы, Хольмберг.
– Я? – Оке явно был поражен до глубины души. – Я? Шантажист?
Ульфу стало ясно, что Оке и вправду верит в собственную невиновность. Какую-то секунду он раздумывал, в чем тут, собственно, дело. Оке явно хотел объясниться, но имел в виду не шантаж, а нечто другое. Еще одно доказательство тому, что люди могут признаться в чем угодно, если думают, будто тебе известно нечто, о чем на самом деле ты и понятия не имеешь.
– Вам бы лучше все объяснить, – сказал Ульф. Это должно подействовать, подумал он.
– Деньги я всего лишь одолжил, – быстро заговорил Оке. – Клянусь вам. Я правда собирался их вернуть. Мне сказали, схема абсолютно надежная, и мы получим семнадцать процентов прибыли, с гарантией, через шесть месяцев после первой инвестиции.
Ульф сохранял бесстрастное выражение.
– Но этого не произошло?
– Нет, ничего мы не получили. А потом я обнаружил, что это – как это называется? – схема Понци. Они собирают деньги с кого могут, а потом из этих средств выплачивают дивиденды более ранним вкладчикам. Классический Понци.
Блумквист в недоумении потряс головой.
– Но как вы могли на это попасться? Вы же журналист?
– Я был в отчаянном положении, – ответил Оке. – Влип в крупные неприятности. – Тут он огляделся и понизил голос. Шум от пресса все еще заглушал звуки их разговора, да и народу в столовой было немного: еще пара человек сидели в дальнем конце зала. – Я был в долгах. И кредиторам надо было платить. Один из них угрожал подать на меня в суд.
Ульф застонал. Сам он панически боялся долгов и не мог представить себе кошмара хуже, чем висящий на тебе долг, который ты не в состоянии выплатить. Он очень сочувствовал Греции, когда лето красное закончилось и немцы призвали греков к порядку. Греки, конечно, сами виноваты, и все же…
– Я одолжил деньги из Журналистского благотворительного фонда, – продолжал тем временем Оке. – Я был его попечителем.
Ульф опять застонал. Нет ничего хуже, подумал он, чем украсть деньги, собранные на благотворительность.
Оке опустил взгляд, уставившись себе на руки.
– Я сожалею, – сказал он. – Сожалею об этом больше, чем я в силах вам об этом рассказать.
Блумквист смотрел на него с негодованием.
– Благотворительный фонд, – проворчал он.
– Знаю, – сказал Оке. – Знаю. Ну и в общем, я должен был их вернуть, и здесь-то и появляется Нильс. Мы когда-то встречались с его нынешней девушкой. Мы с ней всегда оставались лучшими друзьями – практически как брат и сестра.
Ульф поднял на него глаза.
– Эбба?
– Да. Мне не хотелось, чтобы она узнала об этой ситуации, и когда я спросил Нильса, не сможет ли он помочь мне с деньгами, я еще попросил его держать эти платежи от нее в секрете. И он согласился.
Ульф, наконец, начал понимать, в чем тут дело.
– Так, значит, никакого шантажа не было?
– Господи, нет, – сказал Оке. – Вообще-то он, скорее, просто дал мне эти деньги, даже не в долг, – он немного помолчал. – Такой уж он человек, знаете. Этот его имидж…
– Не соответствует действительности, – закончил за него Ульф.
– Да, – подтвердил Оке. – Именно так. Но если вернуться к моему рассказу, то я вернул каждую копейку из того, что я одолжил. Я чувствовал себя просто ужасно. Я – честный человек, господин Варг, и это был единственный раз, как я совершил нечто подобное. Клянусь вам – всего один раз. И я никогда, никогда больше так не поступлю, – тут он опять замолк, а потом добавил: – Не то чтобы я ожидал, будто вы мне поверите.
Ульф вздохнул. Одно преступление можно было исключить, но оказалось, что было совершено другое. Если следовать букве закона, сейчас ему надо было вынести Оке официальное предупреждение, а потом доложить о произошедшем в отдел коммерческих преступлений. Если следовать букве закона… Но разве законы всегда писались с оглядкой на реальную жизнь? Разве закон брал в расчет одно их главнейших человеческих достоинств – милосердие? Или признавал возможность прощения? Ульф посмотрел на Оке, у которого был совершенно несчастный вид. Какой смысл был наказывать его за проступок, который он собственноручно исправил, вернув одолженные деньги?
– Прошу извинить нас – мы на минутку, – сказал Ульф.
Он повернулся к Блумквисту и жестом предложил ему отойти вместе с ним в другой конец комнаты.
– Ну, что вы думаете? – спросил Ульф.
Блумквист пожал плечами.
– Он взял эти деньги.
– Да, знаю, но…
– Из благотворительного фонда.
– Да, знаю. Так, значит, вы думаете, нам нужно его сдать?
Блумквист, поколебавшись, ответил:
– Необязательно.
