При такой думе человек иногда вспоминает не столько себя, сколько то, что, перейдя смертный рубеж, сохранится. Лаун тоже завел тетрадь, которую держит на видном месте, на пустоватом столе в углу осиротелой комнаты. На обложке надпись:
«Лиде. Если она навестит, а я не смогу вручить лично».
В тетради записи. Сперва краткие.
«Письмо от Мита, доволен».
«Лида! Мит хочет тебя повидать. Прошло пять месяцев — он не забыл. Ответь…»
«Он как будто меня считает виноватым или скрывающим тебя».
«Лида, нехорошо, когда приходят слишком поздно…»
Далее записи пространнее и отвлеченнее.
«Никак не решусь взять «звездный» камень. Что он? Неизвестная нам структура минерала? Полужизнь? Или то, что я подозревал с самого начала — звездный посланец, сообщающий нам рисунком во времени свой путь во Вселенной и повествующий о своих владыках? Факт, однако, что соприкасаясь с органическим, камень расцветает разными огнями. Факт ли? А не надули ли меня вообще? Провели, как мальчишку, и я страшусь окончить свои дни, разуверившись…
А Мит — не издеваясь ли надо мной, он пишет? Ты, Лида, в самом деле могла бы ему ответить. Обязательно. Куда ты скрылась?…»
«На днях, когда я сидел под вечер в скверике на Каменной площади и в морозном пустынном времени можно было прильнуть к дереву, мне показалось, что ты, Лида, хотела тоже заглянуть, но при виде меня исчезла, как призрак. Правда? Отчего?…»
«Если бы ты навестила!.. Я объяснил бы тебе многое… Только приходи поскорей, Лида!..»
А она все не приходит…
После нескольких тостов гости мои раскраснелись, задвигались, и за столом началась непринужденная болтовня. О чем только не говорили! О морях из расплавленных металлов на поверхности Венеры, о таинственной психике дельфинов и расшифровке их языка, о шансах поднять «Титаник», о неопубликованных еще рукописях Хемингуэя…
В общем, началось соревнование, в котором каждый стремился блеснуть эрудицией и удивить других доскональным знанием новейших проблем науки и техники.
Слушал я, слушал и захотелось мне подшутить над милым дилетантством своих друзей, благо недавно я купил редкую пластинку с записью выступления известного советского артиста, читающего стихи Блока.
— Прошу внимания! — сказал я, включая проигрыватель. — У меня приготовлен сюрприз. Сейчас вы услышите голос Александра Блока!
И в мгновенно наступившей тишине зазвучали гордые и печальные слова:
Разразилась буря восторгов:
— Кто бы мог подумать, что Блок имел такой прекрасно поставленный голос, такую совершенную дикцию!
— Какое бесподобное мастерство! Только автор может прочитать с таким чувством, от самого сердца.
— У Блока бы поучиться теперешним артистам!
Невозмутимым оставался лишь незнакомый мне старик с весьма примечательной внешностью. С темным от загара лицом резко контрастировала белоснежная шевелюра, увенчанная задорным хохолком. Добродушно улыбаясь, он помалкивал.
Звали его Ардальон Иванович Гарин. Привел его Дроков, в прошлом мой однокашник по институту, а ныне — коллега. Дроков, как и я, преподавал литературу в школе.
Представив Гарина, Дроков отвел меня в сторону и смущенно зашептал:
— Понимаешь, познакомились с ним в Публичке — рядом сидел. Гарин приехал в Ленинград на несколько дней. Выясняет кое-что о Пушкине.
— Он филолог?
— Электроник — вот что удивительно. В гостиницу не попал, снимает койку где-то у черта на куличках. Ну, а ты знаешь, каково в праздники быть одному в чужом городе…
— Ладно, — сказал я, — не оправдывайся. Нам он не помешает.
