На чисто вымытом полу бабушка раскатала простиранные, поновевшие чехлы, набитые толсто, как тюфяки. Сама ползает на коленках то с одной, то с другой стороны, ужимает пышноту узорной стежкой.
Люська кряхтит тут же, показывая чумазые, в земле, штанишки, мастерит одеяло кукле Наташе — садит вкривь и вкось аршинные стежки.
«Ме-э-э-э…» — изнывает от одиночества привязанный под бельфлером баран Борька. Куплен Борька по настоянию бабушки за сходную цену, до первой травы, чтоб не пропадал даром насушенный прошлогодний клевер.
— Загерме-э-э… — не поднимая головы, в тон ему отвечает бабушка (Борька и в самом деле злющий черт с рогами, вечно голодный).
— … герме-э… — эхом откликается Люська. И замечает меня. — Екала, екала!
Ее словно подкидывает с полу, и она бежит, ударяется мне в коленки. И рассказывает взахлеб, не давая сделать и шагу:
— Бабуля меня одеватанум, умыватанум, на полянку гулятанум…
— Ек, ахчи. — Ласково улыбнувшись мне, бабушка скатывает одеяло, поторапливает и Люську: — Бола, матаханнум, бола. Церкерет лувац.
Люська стремглав летит к умывальнику. Бабушка гремит тарелками, а я втягиваю носом аппетитные запахи киндзы и кутем.
Наши с бабушкой трудовые часы — вечерние, в саду.
Некрасивые ее пальцы как-то особенно любили лопату — держали крепко, привычно. Бабушка окапывала яблони щедрыми, аккуратными кругами и что-то говорила все время по-своему, ласково, убеждающе не то себе, не то лопате, не то влажной, мягко рассыпающейся земле, не то вывернутым с землей нервным дождевым червям и глухим ко всему, сладко спящим личинкам майского жука.
А может быть, она говорила со мной, учила или похваливала? Я не понимала ее слов, но все равно слушать было приятно. Так же приятно, как сжимать черенок и, пробивая травяные корни, вгонять лопату глубоко, на все полотно.
Как учила Маленькая бабушка.
В школе у нас новый учитель физкультуры. «Достань воробышка», как и Вадим Петрович, только гимнастерка у него со спины раза в три шире директорского бессменного пиджака. И вместо лысины молодой, необмявшийся чуб. Он красиво встряхивает им, убирая со лба.
Новый учитель вообще-то не учитель. Он военный человек, солдат, которому не повезло. Заодно с гимнастеркой у него притянут ремнем к талии правый пустой рукав.
Нам грустно смотреть на него, но сам он человек веселый. Шутник.
Наши уроки в школьном дворе больше напоминают строевую муштру на плацу.
— Леввай, леввай! — Голос у учителя молодой, звонкий. — Кру-хом!
Всей колонной, на полном ходу, мы делаем лихой разворот на пятке и сбиваемся в кучу, как овцы.
— От, забодай тебя комар! — смеется учитель. Зубы у него крепкие, желтые от махры. — Хто ж вертается так — через правое плечо?
Он договорился с городским военным начальством и водит нас на стрельбище, стрелять из мелкокалиберки.
— На пле-ечо! — звонко, как полковая труба, поет он у школьных распахнутых ворот… — Шах-хом ырш! Зап-евай!
Мы идем тихими улицами, тронутыми зеленцой, как мохом. Мы лихо печатаем по булыжнику шаг. В ладонях у нас тяжело лежат приклады, над головами вразнобой колышутся стволы.
Тетки с хлебными торбами останавливаются на тротуарах, смотрят из очередей. Провожают умильными взглядами, грустно качая головами в темных платках.
Я иду в первой шеренге. В летном кителе и пилотке я чувствую себя украшением строя. А стреляю — из рук вон. Долго выцеливаю, лежа в уставной позе — утвердившись на локтях, раскинув для упора ноги. Вот она, мушка, вон мишень. Я подвожу мушку точно под яблочко… командую рукам «не дрожать», пальцу на курке «мягче, мягче»… крепко зажмуриваюсь — пли!!
— Опять за молоком ушла, — махнув рукой, говорит учитель. — Марку не держишь, курсант в юбке!
Лучше всех стреляет Танька. Скосит на учителя левый глаз — гордо, как умеет только она. Потом прижмурится и начинает наводить на цель правый глазище — щупает им черное яблоко, как телескопом! Наставит свою оптику — и бах!
— Заббоддай тебя комар, — трясет в восторге чубом учитель. — Опять в десятку!
По-моему, Таньку вдохновляет на снайперские подвиги любовь. Да и все мы, кажется, немножко влюблены в нового учителя. Ирка лихо завивает ресницы и учит своему нехитрому искусству всех желающих. И снова в классе бушуют споры: кто лучше — штатские или военные? Споры, увы, не в пользу наших мальчишек…
И хотя с легкой руки учителя меня дразнят курсантом в юбке, я на него не сержусь. Пусть дразнят! Я тоже хочу, как он, жить весело, не поддаваться печалям!
… Эту весну в школах мода на физкультурные парады. Гороно издал приказ соревноваться за переходящее знамя.
Приказ зачитал нам Вадим Петрович на общешкольной линейке. Мальчишки всколыхнулись, зароптали: им-то зачем стараться, если осенью в новую школу (поговаривают, что есть уже и постановление — разделить школы на женские и мужские).
Но учитель будто не слышал их роптания.
— Забодай нас комар, если победа будет не наша! — заявил он.
В конце концов он заразил-таки всех! Теперь мы буквально бредим победой.
