— Одного я понять не могу: как внученька меня круг пальца обвела? На базаре у нас хоть кого спроси — Шардониху на кривой не объедешь! А тут, срам подумать… — Бабка начинает загибать пальцы: — Рису четыре стакана отсыпала, да песку два, да денег по десятке три раза — из запертого ящика! И ведь было, теперь вспоминаю, мне подозрение. Мешок у меня в коридорчике, с миндалем. А тут в воскресенье на базар идти (мы честно торгуем, товар у нас свой, без обману), я за мешок, а узел вроде как не мой — слабый. Но завязан чин чином, моим секретом. Ох-х, думаю, старость знак дает, нет уж той силы в руках, узел затянуть. А это внученька моя старалась… Отблагодарила за все. За то, что бабка ее, сироту, без отца-матери растит, с хлеба на воду перебивается…
Бабка заплакала, трубно сморкаясь в большую белую салфетку (чистой этой тряпицей она прикрывает базарную корзину).
Танька заскулила в голос. Вздрагивали крендельки ее косичек, черные некрупные банты над розовыми ушами.
Бабка протрубила последний раз в тряпицу, отерла свободным краем лицо, как после тяжкой работы, и решительно скомандовала Таньке:
— Будет сырость-то разводить. Не маленькая! Раньше надо было думать, не пришлось бы сраму такого терпеть. А теперь помиритесь, девчонки, что вам делить. Татьяна, винись перед подругой! А ты, Линуша, не держи на нее зла. Татьяна, кому говорю!
Танька повернулась ко мне. Голову она так и не подняла.
— Эх, ты, безъязыкая! Что молчишь-то? — накинулась на нее бабка. — Повторяй за мной: «Прости меня, Лина, виновата я перед тобой».
— Прос-ти, Лин-на, — прошептала Танька, еще ниже опуская голову.
Я не знала, куда девать глаза. Я злилась на бабку и от всей души сочувствовала Таньке. А она вдруг глянула на меня исподлобья некрасивыми, покрасневшими от слез глазами и улыбнулась виновато. Я так и ткнулась ей в плечо.
— Ну, вот и ладно, — сказала, вставая, Валентина Степановна. — Вот и хорошо. Я рада за вас обеих. А теперь быстро в класс!
Мы шагнули и застряли в дверях, теснясь и уступая друг другу.
— Спасибо, что пришли, — говорила Валентина Степановна, прощаясь с бабкой. — Дело серьезное, очень. А насчет Саркисовой не беспокойтесь. Она давно у нас вот где сидит.
— Что вы, как можно! Такое дело… — Бабкин довольный баритон свободно проник сквозь прикрытые двери.
Мы на цыпочках побежали в класс. Друг на друга не смотрели — неловко было, стыдно, что ли.
— Ты после уроков сразу домой? — спросила меня Танька.
— Сразу. А ты?
Танька кивнула.
— Вместе пойдем, ага?
— Подождем только Вовку, он просил. Не возражаешь? — И Танька скосила на меня глаз — хитрый.
Мы снова втроем ходим в школу.
Дни стоят тихие. Притуманено в них голубое. Мне кажется, они специально такие, для меня. В душе у меня тоже тихо, по-доброму — и тоже с туманцем.
Мы идем старой нашей дорогой — я, Танька и Вовка. И повсюду — из-за дувалов, сквозь госпитальный штакетник, из глубин распахнувшихся дворов — ветки протягивают нам бело-розовые пригоршни цветов.
Танька с Вовкой этого не замечают. Вовка поддразнивает Таньку, а она строжится, косит глазом, как норовистая лошадка. Может, им и не надо замечать? И все эти цветы — мне? Почему-то от этой мысли делается не весело, а грустно. Меня будто торопятся утешить. Как Люську.
Сколько раз бывало: поманят ее чем-нибудь интересным, а когда она засияет и руки протянет, спохватятся, что давать ей этого нельзя. И уберут. Люська, конечно, зальется, а ей в десять рук суют одно, другое, третье, лишь бы забыла про отнятое. И она уже улыбается, глупышка, а на реснице дрожит слеза.
Но я ведь не Люська. Я все помню…
Главное, не могу забыть страх. Он сидит во мне, хотя это и незаметно. Да я и сама о нем не помню, пока мне не встретится Римка или Марго. Или кто-то, похожий издали.
Тогда все обрывается у меня внутри.
А если страх этот на всю жизнь? И я теперь никогда не вздохну, как раньше, легко и свободно, никого не боясь?
Мы идем, как прежде, втроем. Кружит по городу цветовая метель, стелет под ноги розовые хлопья.
Как же мне теперь? Как?
Признаюсь, это была моя идея. Пришел день, когда я почувствовала: срочно нужно придумать что-то. Невыносимо больше тащиться каждое утро в школу и изнывать за партой у окна, распахнутого в свежий, шевелящийся зеленью мир. Приниматься с горя считать большие и малые солнца одуванчиков вдоль арыка. И сдаваться — так же, как сдаешься, считая звезды в небе. А потом, в близкий какой-то день, застать на месте солнц белые дневные луны — призрачные и невесомые, которые держит у земли одна только высохшая ножка.
Невыносимо видеть эти солнца и эти луны, глядеть, как у ворот напротив вольные дошколята скачут на воробьиных ногах по белым квадратам классиков. И в то же время думать про потенциалы и плюсквамперфекты, чему равна сумма углов или разность кубов и чем обычные позвоночники отличаются от гибких, прозрачных хорд.
