Он остановился в растерянности. Бабка продолжала его звать, настойчиво и даже сердито, а он не знал, как к ней подступиться. И она поняла. Склонила огромную голову, и глаза ее из-под тяжелых век полыхнули вдруг неожиданно ярким, ослепительно голубым цветом. Она протянула ему руку, и камень гигантской каплей скользнул в его протянутую ладонь, такую маленькую по сравнению со старушечьей… Но он уместился в ней. И только на мгновение. Потому что вспыхнул, как августовская зарница, и исчез.
И тотчас странное тепло растеклось по его пальцам, потом по руке, разлилось по всему телу. Странное покалывание сопровождало этот ручеек благодати, что омыл его и будто снял невыносимую боль, что ломала и корежила его неимоверно. К тому же странное свечение, которое источал дивный камень, передалось его коже. Даже его одежда стала излучать бледно-голубой свет. И он вспомнил детство. Так мерцали в ночном лесу гнилушки, а ему казалось, что это сверкают глаза чудовищ.
— Встань! — сказала ему старуха. — И иди!
Он был уверен, что она говорит на родном языке Ермака. Но понимал все до последнего звука.
— Встань и иди! — повторила опять старуха и вновь блеснула своими ослепительно голубыми глазами. И вдруг стала быстро-быстро уменьшаться в размерах. Он с непомерным изумлением наблюдал, как старуха сперва стала ростом с него, потом — с собаку, а после и вовсе скрылась в складках кошмы, на которой сидела. И тогда он сообразил, что складки эти — горы, а зеленые, желтые и голубые пятна — тайга, степи, озера…
Он посмотрел на свои руки. Они продолжали светиться, но уже не столь ярко. Он вздохнул, все еще не понимая, что с ним происходит, огляделся по сторонам и… очнулся.
Вокруг стояла сплошная темнота. Алексей ощупал себя руками. Кажется, все на месте. Даже бутылка не разбилась.
Он вытащил ее из брюк и переложил в нагрудный карман рубахи. Удивительно, но он помнил все, вплоть до того, как обрушилась под ним поверхность кургана. И сон помнил.
Только не понимал, куда призывала его идти старуха, разве мог он выбраться из этой ловушки, куда попал исключительно по собственной глупости?
Кровь стучала в висках, а ему казалось, что это шаман бьет в бубен своей колотушкой, то громче и размереннее: тюндюк, тюндюк, тюндюк, а то тише, но быстрее: тюндюк, тюндюк, тюндюк… Кажется, он уже слышал это слово, только, как ни напрягался, не мог вспомнить — где и что оно значит. И чтобы уменьшить навязчивый стук в ушах, сделал несколько глотков из бутылки. Шум слегка уменьшился. А он попробовал подняться на ноги и чуть не закричал от пронзительной боли в спине.
Он пошарил вокруг себя руками, нащупал угол каменной плиты. Пальцы скользнули по гладкой поверхности, и под ними ясно проступили извилистые линии, несомненно узоры, выбитые рукой человека.
Только сейчас он понял, где находится! Похоже, в том самом захоронении, которое не удалось раскопать Хатанге.
Проще сказать, в могиле. И сразу же вспомнил, что означало изрядно досадившее его памяти слово «тюндюк». Так, кажется, называется вход в подземное царство у соплеменников Ермашки? «Ну старый мерзавец!» — подумал он про шамана. Как в воду глядел! Только почему не нагадал, как вырваться из этой пасти? Хотя вроде что-то вещал про красавицу с косичками. Интересно, откуда только здесь ей взяться? Или гигантская бабулька, которая только что привиделась ему, и была в понимании шамана той самой писаной красавицей, что вызволит его из подземелья?
Смех смехом, но все-таки не стоило забивать себе голову подобными бреднями. Алексей с трудом встал на колени.
Боль в спине не позволяла выпрямиться в полный рост, но он радовался и тому, что руки-ноги шевелятся и действуют, значит, позвоночник не сломан. А спину, видно, ушиб при падении, так что ничего страшного — поболит да перестанет.
Передвигаясь почти на четвереньках, он обследовал свою темницу и обнаружил, что она не так уж велика — не больше сажени в диаметре. Но когда он вытягивал руки вверх, то касался каких-то то ли веток, то ли корней. Возможно, березовых… Но выпрямиться в полный рост мешала боль в спине, и поэтому он оставил исследование потолка на потом.
Каменная плита, насколько он понял, часть надгробия или гробницы, была завалена камнями и оплывшей глиной.
И стоило Алексею коснуться стен, как по ним тотчас же начинали сочиться с тихим змеиным шорохом ручейки песка и мелких камешков.
Он вспомнил про спички, но, сколько ни шарил по карманам, коробка не обнаружил. Наверняка выпал, а в лучшем случае он оставил его в мундире, так же как и часы. Он выругался сквозь зубы. Растяпа! Так тебе и надо! И с горя вновь отхлебнул из горлышка.
Конечно, он понимал, что его обязательно хватятся.
Только поймут ли, что он попал в ловушку? Лошадь! У подножия кургана осталась его лошадь, обрадовался он и вместе с тем огорчился. Лошадь он, конечно же, не привязал, и поэтому она давно могла уйти, куда взбредет в ее пустую голову. Так что вряд ли кто скоро обнаружит, что он сидит, как мышь в мышеловке, вернее, как в банке, в которую она залезла, а выскочить не может.
