– Мальчик – Джозеф Ньютон, а его отец – Патрик.
– Плохие новости. – Мартин схватил телефон и стал листать местную телефонную книгу.
Нажимая кнопки, с силой выдохнул.
Когда на том конце взяли трубку, он не стал тратить время на пустые любезности.
– Патрик Ньютон?.. Это Мартин Картье… Да, так вы – болельщик?.. Ладно, позвольте я перейду к делу. У меня ребенок в одной школе с вашим сыном, и до меня дошла ин формация, что Джозеф назвал ее бранным словом… Именно так… слово было бранное… Дети есть дети, вы говорите? – Голос Мартина повысился от гнева. – Послушайте, мистер Ньютон, там, откуда я родом, дети узнают всякие мерзкие словечки от своих родителей… И от них же учатся выдвигаться за счет других, слишком маленьких, чтобы защищаться… Правильно, я обвиняю вас. И если я услышу, что это повторится снова, поверьте, одним звонком вам я уже не ограничусь… Отлично, я рад слышать это. Я не хочу услышать, что Кайли снова обидели.
Он повесил трубку и посмотрел на Мэй.
– Спасибо тебе.
– В конце концов, он же разумный человек.
– На минуту мне показалось, что ты готов сбегать туда и выколотить из него душу.
– Ему тоже так показалось, – сказал Мартин, и глаза его налились свинцом.
Спустя несколько недель, когда шок от неожиданной женитьбы Мартина Картье стал постепенно проходить, внимание прессы и всего города переключилось на перспективы новой попытки «Бостон Брюинз» в играх на Кубок Стэнли. Каждый вечер Мартин возвращался с вывихнутыми лодыжками, понимая, что у него осталось не больше двух сезонов. Мэй растирала ему спину и успокаивала.
Газеты начали изо всех сил раскручивать тему соперничества Бостона и Эдмонтона, Мартина Картье и Нильса Йоргенсена. Однажды на вечерней тренировке шайба попала Мартину прямо в глаз, и он получил фонарь и шесть новых стежков. Доктор осмотрел его и посоветовал Мартину показаться офтальмологу и сделать некоторые анализы.
Но Мартин проигнорировал совет доктора. Хоккей груб, и травмы в нем неизбежны. Его зрение больше недотягивало до 20/20, и он не хотел слышать ничего плохого. Пока он мог видеть достаточно хорошо, чтобы играть, это го было довольно. Непризнание за болезнями права на существование срабатывало как нельзя лучше: он прошел через сотрясения, разрывы сетчатки, сломанные кости. Но читать ему было больно, и на следующее утро он попросил Мэй прочесть ему статью в «Глоуб» о соперничестве Картье – Йоргенсен.
– Ты на самом деле ненавидишь его? – спросила Мэй через стол для завтрака. – Или авторы, как обычно, просто гоняются за сенсацией.
– Уф, на сей раз нет. – Мартин потягивал свой апельсиновый сок. – Тут они здорово попали в самую точку.
– Но почему?
– Давай подумаем. Дайка попробую уточнить или свести все к одной причине. Оба мы жесточайшие соперники, и оба крайне плохо реагируем на поражение. – Фиолетовый глаз Мартина косил и делал его похожим на пирата, когда он усмехался. – У-упс, еще причина: я когда-то перекроил ему все лицо хоккейной клюшкой.
– Мартин, – вздрогнула Мэй.
По правде сказать, не пережив еще ни одного настоящего хоккейного сезона с Мартином, она и представить себе не могла, как отнесется к тому, что он с головой уйдет в эту жесткую и жестокую игру, со всеми потасовками и травмами, и так день за днем. Она перевела испуганный взгляд с его рук на лицо с раздутым правым глазом и посчитала шрамы.
– Я – акула, а он – кусок мяса, приманка, – сказал Мартин, размазывая яблочное масло по тосту.
– Это такое личное?
– Мэз уи (ну да).
– Только к Йоргенсену или к другим тоже?
– Главным образом к Йоргенсену.
– Ты действительно ненавидишь его?
Мартин вытер пальцы о салфетку и взял ее за руки.
– Мэй, – сказал он, – скоро начало хоккейного сезона.
– Я знаю, – сказала она, – я боюсь, но не понимаю почему. Ненависть – такое страшное слово.
– Я действительно ненавижу его. Я не могу объяснять почему, но так уж случилось. Почти с той же силой, что и отца.
От его слов у Мэй мороз пошел по коже. Она вспомнила своего отца, как он вышел из дома без ее поцелуя, не услышав ее прощальных слов. Она задавалась вопросом, а мог бы Мартин так же легко говорить о своей ненависти к Сержу, если бы этого человека не было в живых, если бы у Мартина уже не имелось шанса помириться с ним.
– Мне бы хотелось, чтобы в тебе не было этой ненависти. – Мэй смотрела на его черный глаз. – И я тоже не могу объяснить почему. Я хочу, чтобы ты выигрывал – все свои игры, Кубок Стэнли, все все. Но мне бы хотелось меньше жестокости и насилия.
– Я всегда так жил, – сказал он, держа ее руки. – Я играю в хоккей.
– Сезон даже еще не начался по-настоящему, – сказала она. – Если я попрошу, чтобы ты пообещал мне быть осторожным, ты сочтешь меня самой большой идиоткой на свете?
Отбросив свой тост и забыв про кофе, Мартин посадил Мэй на колени и стал целовать ее. Он частенько отбрасывал в сторону дела, чтобы поцеловать Мэй и прижать к себе, но сейчас все было как-то иначе. Пригладив ее волосы, погладив по спине, он прошептал ей на ухо:
– Никто никогда не просил меня об этом прежде, Мэй. Ни разу за всю мою жизнь.
