– Именно так! После того вечера на реке я собирался найти вас – конечно, через надлежащее время – и спросить, могу ли я поговорить с ней об этом. События сблизили нас больше, чем я смел надеяться, но первоначальное намерение свежо в моем сердце и крепнет с каждым часом.
Лицо его смягчилось, как видно, мысленно он возвращался к собственной юности.
– По-видимому, Малкольм Росс – это обращение вновь ободрило меня – пока что вы еще не делали моей дочери никаких заявлений?
– Только не на словах, сэр.
Скрытый смысл моей фразы вызвал серьезную и добрую улыбку на его лице, и он с серьезным сарказмом заметил:
– Не на словах! Это опасно! Ведь слова сомнительны, и она могла бы не поверить им!
Я почувствовал, что заливаюсь краской.
– Слова диктуют деликатное отношение к ее беззащитному положению и уважение к ее отцу, хотя я не знал вас тогда еще, сэр. Но и не будь этих преград, я не осмелился бы делать заявление ввиду ее горя и волнений. Мистер Трелони, даю вам слово чести: сейчас мы с вашей дочерью всего лишь друзья – не более!
Он протянул ко мне руки и с жаром сжал мои.
Затем великодушно произнес:
– Я удовлетворен, Малкольм Росс. Конечно, до тех пор, пока я ее не увижу и не дам вам своего разрешения, вы не сделаете ей никаких заявлений – на словах, – с улыбкой добавил он. Лицо его снова посуровело.
– Время не ждет и мне еще нужно кое-что обдумать, и проблемы эти столь насущны и необычны, что я не могу терять ни часа. Иначе мне не следовало углубляться в обсуждение жизненного пути дочери и ее будущего счастья с незнакомым человеком. – Голос его прозвучал с достоинством и гордостью, которые произвели на меня впечатление.
– Я не забуду ваших пожеланий, сэр, – пообещал я, открывая дверь. Я услышал, как он запер ее за мной следом.
Когда я сообщил Корбеку о том, что Трелони полностью поправился, тот запрыгал, словно ребенок. Но вдруг замер и попросил меня проявить осторожность и поначалу не упоминать ни о том, как были найдены светильники, ни о первом посещении гробницы. Это на случай, если мистер Трелони заговорит со мной на эту тему, а он это «несомненно сделает», добавил Корбек, бросив на меня косой взгляд; выдающий его осведомленность о моих сердечных делах. Я согласился с ним, чувствуя, что он совершенно прав. Причина осталась для меня не совсем ясной, но я знал, что Трелони – человек необычный и ни в коем случае нельзя было ошибиться и не проявить скрытность. Скрытность – качество, всегда чтимое сильным человеком.
Реакция прочих на поправку больного была весьма различной. Миссис Грант расплакалась от избытка чувств, а затем бросилась хлопотать, желая оказаться полезной в подготовке дома «для хозяина», как она всегда его называла. Лицо сиделки вытянулось – она лишилась интересного больного. Но разочарование длилось не более мгновения, и она порадовалась, что беда миновала. Сиделка готова была прийти к больному по первому зову, но сейчас она занялась упаковкой своей сумки.
Я пригласил сержанта Доу в кабинет, чтобы остаться с ним наедине, когда сообщу ему эти новости. Даже его железное самообладание пошатнулось, когда я рассказал ему о способе пробуждения Трелони. Я тоже удивился, услышав первые слова сержанта:
– А как он объяснил первое нападение? Ведь он уже был без сознания, когда произошло второе.
До этой минуты собственно нападение, благодаря которому я и очутился в этом доме, не занимало мои мысли, не считая упоминания о нем мистеру Трелони.
– Знаете, мне не пришло в голову спросить его об этом! Профессиональный инстинкт в этом человеке был столь силен, что подавил все прочие.
Детектив выслушал мой ответ с неодобрением
