"Здравствуй дорогой папочка! Получили письмо и бандероль, в которой три журнала, пять конвертов, шесть листов бумаги, четыре перышка, вырезки из газет и песни. Всему были очень рады. Спасибо. У меня за четверть такие отметки: по чтению - хор., по грамматике - хор., по арифметике - хор., по рисованию - отл., по чистописанию - хор., поведение отличное. Очень хочу скорее быть с тобой, ну, ничего, подожду, осталось недолго. Правда, папочка? Все наши ребята передают вам привет. Они тоже хотят в Ленинград. Пока кончаю. Папочка, будь здоров, крепко целую. Валя".
Тут и многочисленные послания самого Григория Григорьевича, добрые, оптимистические, обращенные не только к своему сыну, но и ко всем маленьким ленинградцам, которых война забросила на чужбину.
Мы не раз и не два виделись с капитаном 3-го ранга Портновым.
Встречались часто, допоздна засиживались у него в каюте.
Однажды я приехал в гости к Валентину Григорьевичу. Познакомился с женой, учительницей, увидел сынишку, проворного мальчугана шести лет, который сразу притащил пачку старых фотографий, сел ко мне на колени и начал их разбирать. С пожелтевших снимков смотрели незнакомые лица матросов и командиров форта "Шанц". Мы доходим до снимка, изображающего мальчика в каске на голове, и Валерик, хитро прищурив глаза, спрашивает меня: "Угадайте, кто это?" - и, не дождавшись ответа, кричит во все горло: "Папа, мой папа!.." Я смотрю на мальчугана, изображенного на снимке, на Валерика, и мне кажется, что это одно лицо.
Тут-то и возникла у меня мысль побывать на форту "Шанц". Мы приехали туда через несколько дней утром.
Погода стояла неустойчивая: то сгущались тучи, то кропил мелкий противный дождик, то снова выглядывало солнце. Машина остановилась на берегу залива, рядом с заколоченными деревянными домами: хозяева переехали в в новый район, и с их отъездом здесь все помертвело. В буйно разросшемся бурьяне обрывается дорога. По еле заметным тропинкам взбираемся на огромный земляной бугор. Только здесь, наверху, видишь проступающие из-под земли бетонные ребра, зияющие провалы дверей. Маленькая вихрастая голова Валерика мелькает между насыпями, он что-то распевает, и ветер доносит до нас обрывки слов.
- Ну что ж, приглашаю вас зайти в наш бывший дом... - говорит Валентин Григорьевич и жестом показывает на чернеющую дверь. Мы входим внутрь каземата, и нас обдает сыростью. Здесь не слышно плеска волн, крика чаек, сверху падают капли, пахнет сырой штукатуркой, гнилым деревом. Под ногами битый кирпич, искареженное железо.
- Вот тут были койки, а в правом углу стояла "буржуйка". Если бы не она, нам не спастись от сырости.
Портнов легко двигается между разрушенными проемами, показывает нам на темные углы так, будто там все осталось по-прежнему. Через узкую бойницу падает дневной свет и играет на его возбужденном лице, бетонные своды резонируют.
- Как только налет - мы сюда. Так иногда целыми днями на улицу не выйдешь, налет за налетом. Зимой было особенно трудно. Мороз, стены инеем покрываются... Зато летом в часы затишья, как на даче, даже рыбачили...
Мы ходили по старому, заброшенному форту. Все, все здесь напоминало о прошлом, и виделись мне то петровские бомбардиры, выпускавшие огненные ядра, то пушки, стрелявшие по кораблям английских интервентов, пытавшихся в 19-м году прорваться к красному Петрограду. И, конечно, годы войны, когда форт "Шанц" стоял часовым на подступах к Ленинграду...
* * *
Прошло много лет с того памятного похода "Кирова" по местам былых сражений. Время неумолимо. Редеет строй ветеранов. "Снаряды ложатся в нашем квадрате" - такое часто можно слышать из уст фронтовиков. Ушел из жизни наш командующий, боевой адмирал Владимир Филиппович Трибуц. Нет Всеволода Вишневского и его верного "Санчо Пансо" Анатолия Тарасенкова. Нет бывшего старшины, а после войны Героя Социалистического Труда с завода "Большевик", любимца кировцев Петра Иванова и бесстрашного командира балтийских тральщиков Николая Дебелова. Нет комиссара линкора "Марат" Сергея Барабанова. Увы, этот перечень можно продолжить... Как точно сказано известным поэтом-фронтовиком Константином Ваншенкиным:
Умирают друзья, умирают,
Погружаясь, уходят на дно,
Будто лампу с окна убирают,
И, как прорубь, чернеет окно.
Их составилась целая каста.
Уходили и прежде они,
Но такое случалось не часто
Даже в очень недавние дни.