Одним из наблюдателей был младший сержант Козлов. Громовым голосом он завопил: „Мина по левому борту!“ „Казахстан“ застопорил ход, Козлов крикнул: „Мина в пяти метрах от борта“. Все замерли. „Казахстан“ дал задний ход. Козлов вглядывался в воду и вдруг заорал во все горло: „Мина у борта“. Шагнув к борту, я увидел ее — круглую, плавно ударяющуюся о борт транспорта. Прыгнуть за борт и отвести ее от корабля — такой план сразу возник у меня. Кстати говоря, так иногда и делали. Известны случаи, когда моряки бросались в воду и отгоняли мину от катера. Опыта борьбы с минами не было, и все средства, казалось, были хороши.
За короткое время похода опыт появился. Для борьбы с минами за борт даже спускали шлюпки, отводившие мины. Но сейчас все происходило лишь в начале пути, и все в немом оцепенении смотрели, как ласково терлась о борт эта смертельная штука. И вдруг тот же Козлов заорал во все горло: „Не мина это — бочонок!“ Вглядевшись, и я увидел железные обручи на боках. С мостика матюгнулись в мегафон. Возобновили ход, но темнота надвигалась так быстро, что решили на ночь стать на якорь.
До четырех часов утра мы стояли на минной вахте. До боли в глазах всматривались в воду за бортом. Под утро старшина Якимов уговорил меня соснуть часок. Я побрел в носовую часть и лег возле завернувшегося в плащ-палатку бойца в армейской шинели. Тело гудело от усталости. Влажная прохлада пронизывала до костей. Хотелось согреться. Я прижался к армейцу, пытаясь прибиться к чужому теплу. Теплее не становилось. Я потянул на себя край плащ-палатки и коснулся ледяной руки. Поднялся, отдернул брезент и увидел спокойное молодое лицо. Луна специально появилась из облаков, чтобы посветить мне. Стыдно сказать, но на какое-то мгновение я позавидовал спокойствию, которое было в лице моего мертвого соседа. Неизвестно, что ожидало впереди нас. Опустив на лицо плащ-палатку, я поднялся и пошел искать другое место.
Проснулся от неистового крика и гама. Люди метались передо мною. Крики смешивались со скрежетом металла, палуба дрожала. Кто-то метался у борта, пытаясь перемахнуть за борт. Чьи-то руки вцепились в рукав. „Тонем, — хрипел чей-то голос, — давай за борт!“ Я скинул шинель и услышал громовой голос, потом звук выстрела и очередь крепкой матросской брани. „Отставить! командовал голос. — Буду стрелять в каждого, поддавшегося панике. Отойти от борта“.
Я поднял шинель и огляделся. Нижняя часть мостика и его штурманская рубка были охвачены огнем, а наверху, на площадке мостика, стоял человек в кожаном реглане, застегнутом на все пуговицы. Голова его была непокрыта. По правому борту на шлюпбалке я увидел шлюпку. Она уже висела над водой полная людьми. Около носа и кормы шлюпки толпились матросы и пытались спустить ее на воду. Кто-то крикнул: „Обрезай концы!“ Высокий армеец выхватил финский нож и без всякого соображения перехватил им носовой конец пенькового троса. Шлюпка оторвалась, люди, сидевшие в ней, посыпались в воду, как горох. Прозвучали еще два выстрела. Кто-то истошно закричал. Властный голос приказал: „Прекратить панику под страхом расстрела. Начать тушение пожара!“ Ко мне подбежал Якименко. „Товарищ лейтенант, мы здесь! Вот ведра и веревки“. От Якименко я узнал о бомбежке, которой не слышал во сне, и попадании бомбы.
Кто-то притащил охапку брезентовых ведер, кто-то пристроил шкерт к ведрам и опустил ведра за борт. Пустили в дело даже каски. Закипела работа. Образовался живой конвейер, из рук в руки передавали воду. Огонь в одной части мостика стал затихать.
Четыре часа боролись с огнем, и пожар потушили. Но „Казахстан“ стоял на месте, объятый паром, поднимавшимся от раскаленного металла.
Караван уходил, отдельные корабли скрывались из видимости. Вокруг „Казахстана“ появились плотики, а на них люди. Кричат, зовут, машут руками. Некоторые пловцы, придерживаясь рукой за борт, просят поднять их обратно на палубу, им помогают… В небе появляется девятка „Ю-88“, они по одному заходят в пике и стараются добить раненый „Казахстан“.
Многим и даже мне в то время казалось, что спасение — на воде. Большое искушение при очередном заходе „юнкерсов“ прыгнуть в воду. Неподалеку от борта я вижу небольшой плотик без людей, который с корабля кажется таким безопасным. Но я не один. Со мной бойцы. И я не могу обнаружить перед ними свою слабость. Я ничего не могу сделать для их спасения и командую: „Лежать!“ Мы ложимся и теснее вжимаемся в доски, как будто они способны нас защитить. И они защищают. Ни одного попадания за этот казавшийся таким долгим налет. Видимо, немцы учитывали скорость хода „Казахстана“ и бомбили с опережением, тогда как транспорт застопорил ход и стоял на месте.
Когда фашистские самолеты улетели, я обтер лицо рукой и увидел кровь. „Якименко, — попросил я, — взгляни-ка“. Оказалось, я сильно, до крови прикусил нижнюю губу. Боли, однако, не чувствовал.
Во второй половине дня поднялся ветер, нас заметно сносило к берегу Эстонии, где теперь хозяйничали немцы.
