— Будешь ли ты искать другой рай, мой повелитель? — спросила она. — Возведешь ли новый монумент, подобный тому, который ты навсегда оставил на равнине? Или предпочтешь создать танец, настолько простой и грациозный, что все люди мира смогут исполнять его?
— Такой танец, Жанет, я хотел бы придумать. И все наши соплеменники составили бы один живой круг.
— И ты сочинишь песню настолько приятную, что ни одна женщина, ни один мужчина любого племени никогда не смогут сопротивляться ей?
— Да, — подтвердил я. — И мы будем петь вечно.
Лицо ее осветилось, губы разомкнулись, а во взгляде промелькнуло легкое изумление. Она заговорила опять:
— Тогда пусть над тобой вечно висит проклятие, которое я наложила на тебя.
Я зарыдал.
Она жестом велела мне успокоиться и запастись терпением, а затем мягким, быстрым голосом Талтосов прочла не то поэму, не то песню:
Пещера погружалась в сумерки, маленькая свечка догорала… Махнув на прощанье легким жестом руки, Жанет улыбнулась снова и исчезла совсем.
Казалось, что сказанные ею слова запечатлелись в моей памяти, словно были вырублены на плоских камнях нашего круга. И я увидел их там и запомнил навечно, как только замерли последние отзвуки ее голоса.
Пещера оказалась в полной тьме. Я вскрикнул и принялся тщетно ползать в поисках свечи. Но, быстро вскочив на ноги, я увидел, что маяком мне служил огонек в крошечной хижине внизу — там, откуда я пришел.
Отирая глаза от слез, преисполненный любви к Жанет и ужасной смеси сладости и раскаяния, я поспешил в маленькую теплую комнатку и увидел там рыжеволосую ведьму, лежавшую на подушках.
На один миг то была Жанет! Но не тот кроткий дух, глядевший на меня любящими глазами и читавший стихи, обещавшие отпущение грехов.
Это была обожженная, страдающая и умирающая женщина; ее волосы лизали маленькие язычки пламени, ее кости тлели. Она выгибала спину в агонии, пытаясь дотянуться до меня. И когда я закричал, намереваясь выхватить ее из пламени, передо мной снова лежала та же ведьма, рыжеволосая, заманившая меня в свою постель и заставившая выпить отвар…
Мертвая, бледная, навечно умиротворенная, с кровяными пятнами на задранных кверху юбках. Ее хижина — гробница, ее огонь — вечный свет.
Я осенил ее крестным знамением и выбежал из хижины.
Но в темном лесу я нигде не смог отыскать свою лошадь. До слуха моего доносился лишь хохот маленьких людей.
Я был на грани помешательства. Напутанный призраками, я выкрикивал молитвы и проклятия. С яростью я повернулся к ним, выкрикивая, чтобы они вышли мне навстречу, на битву, и тут же был окружен. Я размахнулся мечом, сбил двоих, а остальных обратил в бегство. Но прежде они разодрали в клочья мою зеленую тунику, сорвали с меня кожаный пояс и утащили все мои пожитки. Мою лошадь они тоже украли.
Из всего имущества у меня остался лишь меч. Но я не погнался за ними.
Я нашел нужную мне дорогу инстинктивно и по звездам, как всегда поступают Талтосы, и, когда взошла луна, уже направлялся на юг, прочь от родного дома.
Я даже не оглянулся на Доннелейт.
Я пошел на юг, в то место, которое впоследствии было названо Гластонбери, и постоял на священном холме, где Иосиф посадил куст боярышника. Омыв руки в источнике, куда Иосиф вылил кровь Христа, я выпил этой воды.
Я пересек Европу, чтобы найти в Риме Папу Григория, побывал в Византии и наконец дошел до Святой земли.
Но задолго до того, как путешествие привело меня к дворцу Папы Григория среди заброшенных развалин великих языческих статуй Рима, цель моих поисков разительно изменилась. Я больше не считал себя священником. Я превратился в странника, искателя, ученого.
Я мог бы рассказать вам тысячи историй о тех временах, включая рассказ о том, как в конце концов познакомился с агентами Таламаски. Но я не могу утверждать, что знаю их историю. Я знаю о них то же, что и вы, что открылось нам стараниями Гордона и его пособников.
