— Наверное, чтобы как-то поддержать беседу. Упомянул как любопытный курьез.
— Да-да, конечно. Еще вы рассказали про своего дядю. Родного дядю. Его звали, кажется, Билли.
— Бобби.
— Простите. Дядя Бобби жил в особом заведении, вы лет в восемь навестили его вместе с мамой, по случаю Рождества. Возможно, у вас проявилась наследственность? Вы ведь были подвержены провалам в памяти, амнезии. Та ваша вылазка на вражеские позиции в Анцио… Вы собирались захватить языка, но в какой-то момент перестали контролировать себя. Превратились в маньяка. А после вылазки — этот растянувшийся надолго отпуск по ранению, хотя рана была пистолетной, то есть довольно легкой. Однако вы жаловались на головные боли. Понятно, что начальство было обеспокоено состоянием вашей психики. Поэтому вас и перевели тогда на штабную работу.
— Что-что?
— Вспомните свое детство. Вы часами сидели один у себя в комнате и читали Библию. Наверняка многие родители приводили к вам своих двадцатилетних детей, которые в подростковом возрасте вдруг увлеклись Библией, что стало, так сказать, первым звоночком.
— Мальчишка, которому нравится читать Библию, вовсе не обязательно станет потом шизофреником.
— Разумеется.
— И никаких иных предвестников не возникло. Ни галлюцинаций, ни бредовых состояний.
— Но вы человек мнительный.
— Мнительность все же не паранойя.
— Этимология та же. Просто разная степень. К специалистам не обращались?
Я вдруг почувствовал страшную усталость. Откинулся на спинку стула и отпил вина.
— После демобилизации нам полагалась помощь. Большинство бывших военных запомнили костюмы с двубортными пиджаками, но мы в обязательном порядке проходили еще и медосмотр. Офицер, который беседовал со мной, заподозрил, что я подвержен так называемой «неконтролируемой агрессии». Предложил мне какую-то жесткую терапию.
— Вы согласились?
— Нет, послал его на фиг. Я много читал про такие состояния, военный невроз. Английские психиатры тогда срочно принялись разрабатывать методику лечения фронтовиков с подобными осложнениями. Чтобы помочь тяжелым больным. Но это явно не мой случай. А вообще-то проблема неудержимой ярости существует исстари, с тех пор, как люди стали истреблять друг друга. Еще Геродот писал о человеке, имя я забыл, который ослеп во время битвы от ярости, и зрение к нему так и не вернулось.
— С американцами во Вьетнаме такое часто бывало, — сказал Перейра. — Они назвали это «посттравматическим стрессовым расстройством».
— Довольно громоздко.
— Думаете, у вас это и было?
— Не знаю.
— А какие-то иные поводы обратиться за помощью случались?
— Случались. Когда работал на «Бисквитной фабрике». Слышал голос. Рассказал об этом Саймону Нэшу, и он свел меня со своим давним лондонским коллегой. Я посетил его несколько раз.
— И что он сказал?
Я снова рассмеялся:
— Нелепая вышла история. Ничего коллега не смог понять, но надо было хоть что-то сказать, дело чести. Заявил, что у меня «шизофрениформное расстройство». Я про себя расхохотался. Над его беспомощностью.
— Те же симптомы повторялись в дальнейшем?
— Симптомами это не назовешь. Голос я слышал раз семь-восемь. Но это за всю жизнь. В моменты сильного стресса. Тут все ясно, во время стресса выделяются вещества, которые вызывают нечто вроде короткого замыкания, поражается слуховая зона. Буквально на секунды, потом все восстанавливается.
— Вас это внезапное возникновение голоса никогда не тревожило?
— Ни в малейшей степени. Это было моей особенностью. А особенность была следствием того, что я принадлежу к породе ущербных человеческих особей. Они ведь не такие, как все остальные творения.
В ту ночь я спал очень хорошо. Видимо, подействовало то, что этот человек, который годился мне отцы, так глубоко меня почувствовал. Мне было не так уж важно, что он говорил, и верным было сказанное или нет. Да и кто может знать, что верно, а что нет, когда речь идет о человеческом мозге? Просто приятно, что такой незаурядный человек столько обо мне думал, а это уже некое подобие привязанности.
Завтракал я в одиночестве. Сквозь огромные французские окна на стол падали лучи. Полетта поставила передо мной тарелку с яйцом-пашот, принесла подсушенные ломтики багета, масло и половинку помидора.
— Спасибо, — сказал я. — Мне бы хотелось повидать Селин. Вы случайно не знаете, где ее можно найти?
— Не знаю. Она подрабатывает в разных местах. Спросите в порту, там скажут.
Впервые она была так дружелюбна. Когда она подошла к окну поправить подушки на подоконнике, у меня вдруг вырвалось:
— А вы знакомы с ее бабушкой, Франсуазой?
— Конечно. Остров у нас маленький.
— Но она, вероятно, старше вас?
— Да, постарше. Я и дочь ее знала, Аньес. Мать Селин.
— А где она?
— Аньес в Марселе. Она там с двадцати пяти лет.
— Чем занимается?
— Ничем. Она в сумасшедшем доме.
— Бедняжка. Вы хорошо ее знали?
— Да. Когда она была ребенком, я часто с ней оставалась. Отец ее, муж Франсуазы, был рыбаком, иногда уходил в море на несколько дней. Франсуаза работала в портовой гостинице, и я забирала Аньес к себе.
— Какая она была?
— Чудный ребенок. Вы у нас подольше побудете, месье?
