— Ты меня слушаешь? — спросила она. — Я поедом себя ем. Надо поговорить, не то худо будет.
Через три дня после визита Джейн Лоут мы встали рано и пошли собирать мать-и-мачеху, которую Мамочка называла «лошадиным копытцем». Она хороша при астме, проблемах с бронхами и кашле, а также в виде компресса при язвах и варикозе. Мы часто поднимались спозаранку и «катались на волнах», собирая травки среди зеленых просторов Шенке-Пони. Тем утром по земле стелился призрачный туман, поднявшийся из маленькой речушки, протекающей неподалеку. Мать-и-мачеху лучше собирать, пока цветки закрыты, говорила Мамочка. Еще она любила делать из листьев этого растения порошок. Он очень помогает от заложенного носа. А Мамочка его покуривала. В нашем садочке мать-и-мачеха тоже росла, но в недостаточном количестве: нет лучше средства от простуд и кашля, а продержаться нужно до следующей весны.
— Я извелась вся, думая, сколько всего надо тебе рассказать. Я ведь могу в любой момент преставиться.
Я думала о своем. Запахи утра, журчание резвой речушки и песня малиновки унесли меня в далекие дали. Я чувствовала, как на лицо прохладою ложится туман; слышала, как трава цепляет подол пальто и как ботинки проминают землю под ногами. И от всего этого сердце мое трепетало. Черные слизняки карабкались по зеленым стеблям; улитки вылезли наружу, почуяв теплую сырость.
— Девулька, ау! — воскликнула Мамочка. — Ты где витаешь? Прям фея на цветке нарцисса. Очнись!
— Что-что, Мамочка?
— Да то. Мне нужно рассказать тебе уйму всего, что знаю я, а ты не знаешь.
Таким прекрасным весенним утром мне только дай повод повитать в облаках, но я прекрасно понимала, о чем она, и попыталась сосредоточиться.
— Так назови имена, а я их запишу.
— Записывать ты ничего не будешь, — отрезала Мамочка, срывая очередную головку мать-и-мачехи. Цветок с легким щелчком упал в раскрытую ладонь. — Что не записано, того не отнять.
— С этим трудно поспорить.
— И даже не пытайся. Придется тебе все запомнить. Ведь важно, чтоб ты знала, кто есть кто.
Я вот еще почему так невнимательно следила за тем, что говорила Мамочка. Она давно уже грозилась все мне рассказать и каждый раз шла на попятную. Я слышала эту песню столько раз, что, когда дело доходило до обещаний, переставала слушать. Она говорила, что знание это слишком опасно, мне не по зубам.
Мамочка всегда рассказывала — как и на этот раз за сбором мать-и-мачехи, —
— Ведь никогда не знаешь, когда что может пригодиться, — вещала Мамочка. — А оно пригодится, помяни мое слово.
— Да, Мамочка, — мычала я, — надеюсь, ты когда-нибудь мне все расскажешь.
В то утро я насобирала много мать-и-мачехи и мало знаний. Невероятно, как долго она могла болтать на эту тему, ничего не выбалтывая. Одни фамилии, говорила Мамочка, принадлежали людям, давно ушедшим и мне незнакомым. О других можно было догадаться по вялому подбородку или неправильному прикусу. Но случались и полные неожиданности. Внимая ее бессодержательному рассказу, я думала, что блуд, пожалуй, одно из самых любимых занятий в нашем укромном уголке Центральной Англии. Намного более любимое, чем театр, футбол, учеба или церковь.
— Мамочка, выходит, люди только этим и занимаются?
— Ну, иногда устраивают передышки.
Хотя, не занимайся они этим, не видать нам ни прошлого, ни будущего. И помнится, я еще спросила:
— Так что, все этим занимаются? Прямо все?
— Все, кроме нас с тобой, — ответила Мамочка. — Все, кроме нас с тобой.
Сказала и почему-то страшно развеселилась.
Что до меня, то больше всего на свете я любила собирать растения: в полях, лесах, канавах, речках — где угодно. Мамочка приобщила меня к миру лекарственных трав, как только забрала к себе: сначала носила в слинге из тканого одеяла, потом я уже топала за нею по тропинкам. Каталась на волнах. Мое первое сознательное воспоминание — сладкий аромат бузины. Я полных двадцать лет оттрубила учеником знахаря. И хоть я придерживалась иного мнения, Мамочка часто говорила, что уже научила меня почти всему.
