Проснулась я от карканья вороны за окном. Решила, раз не спится, пойду наберу лабазника, который Мамочка называла «королевишной». Он действует, помимо всего прочего, как аспирин. Сначала я надела пальто, но передумала и нацепила кожаную куртку Артура. Мне начинало нравиться, как мягкая потрепанная кожа подлаживается под мои изгибы. К тому же куртка грела лучше, чем пальто, а что там ухмылялось на спине, я все равно не видела.
Над лугом тончайшей, местами рваной кисеей стелился предрассветный туман. Я ползала в кустах и вдруг наткнулась на кирказон. Мы не выращивали его в саду: не столько из-за ядовитости, а потому, что он был слишком хорошо известен как средство, используемое в акушерстве. Лабазник собирают, пока он еще не распустился, а кирказон, напротив, только когда проклюнулись мелкие желтые цветочки. Взяв на заметку место, где я его нашла — ведь кирказон у нас нечасто встретишь, — я вдруг услышала голоса. Забравшись поглубже в живую изгородь — обычная наша с Мамочкой проделка, когда мы не хотели, чтобы нас увидели, — я с удивлением обнаружила, что это Чез с друзьями. Они, подобно мне, прочесывали поле, как будто что-то искали.
Неужто они наши конкуренты? Собиратели растений? Что-то я сомневалась. Я высунулась из кустов, и они тут же направились ко мне.
Чез заорал, когда был еще ярдах в двадцати, поэтому я не уверена, что правильно расслышала.
— Осока, вот те раз! Позввволь пред-авить Грету. Вооооот — на. А се великолепный чем-нийон, наездник шудо-лошадей тупица Люк.
То ли мне в уши набилась паутина, то ли он был пьян, как обезьян. Но только когда он подошел поближе, я подумала, что его глаза вот-вот выскочат из орбит. Вышеупомянутый друг Люк оказался сонным исполином с огромной копной крашеных-перекрашеных волос и синей клочковатой бородой. Даже, скорее, фиолетовой. На нем висели пижамного типа полосатые штаны, поддерживаемые ремнем с огромной медной бляшкой. Он будто выпрыгнул из книжки детских сказок. С его глазами тоже что-то было не в порядке. Поставив руки на бедра, он угостил меня одной из самых щедрых улыбок, которые мне доводилось видеть.
Их чудная подружка Грета тоже надумала, видно, ослепить меня улыбкой. Она была похожа на испанскую цыганку с платком на голове и в длинных кружевных юбках. Она дотанцевала до меня — не подошла, а именно дотанцевала — и, не сказав ни слова, погладила мою руку. Все это выглядело очень странно.
— Вы рано встали, — сказала я.
— Старушка, мы не ложились! — излишне громко сообщил Чез. — Всю ночь, всю ночь трудились, аки пчелки в ульях!
Его друзья заржали, как не в себе, словно он сказал что-то смешное. Отсмеявшись вволю, они опять взялись слепить меня улыбками, но как-то выжидательно: будто считали, что настала моя очередь шутить или рассказывать байки. Наверное, напились, решила я; с утра пораньше — самое то. Однако, если бы не улыбки, я бы сказала, что на их лицах читалось выражение матросов, сражающихся с ветром, за тем лишь исключением, что ветра не было. Грета все время лыбилась, как имбецил. Люк поглаживал бороду и созерцал восход, но с некой озабоченностью во взоре, как будто упустил нечто важное. Затем он молвил:
— Позже. — А может, «боже».
— Кстати, — продолжил Чез, слегка пошатываясь, как при качке. — Убблююдки, мммать их за нногу! Ппри-ходит почтальонишка, шагает по тропиночке, насвистывая, говорит, мол, с добрым утречком, и шлеп письмишко на циновку. Читаем, хммм: «мы запрещаем вам пользоваться водокачкой», сказано там. То бишь написано. Это они про воду, врубаешься?
Я вытаращилась на него, соображая, что может значить вся эта каша.
— Что?! Поместье запретило вам пользоваться нашей водокачкой?
Чез кивнул; моя реакция его, похоже, повеселила. Он захихикал:
— Ну не уроды ли?!
— Но водокачка пока еще наша; разве не нам решать, что с нею делать?
— Вот и умник Люк о том же. — Чез снова засмеялся.
Люк с Гретой тоже засмеялись. Но смех был неприятный, лающий. Мне показалось, они смеются надо мной.
Грета сжимала в руках матерчатую сумку.
— Что вы насобирали? — поинтересовалась я.
Она открыла сумку, причем так бережно и осторожно, будто как минимум распаковывала фрагменты Святого Грааля. Внутри лежала кучка раскуроченных грибов. Шампиньоны, майские, чернильные, сморчки и, к моему большому удивлению, мухоморы. Совсем, совсем не по сезону.
— Их нельзя есть! — воскликнула я. — Их даже собирать сейчас нельзя!
— Все верно, — просипела Грета. Она говорила как человек, скуривший целую пачку. — Но если соскрести белые точки и съесть только красную мякоть, можно неплохо повеселиться.
Я просто глазам своим не верила. Есть мухоморы! В это время года! Сегодня!
— Вам будет плохо. Вас пронесет.
— Да что ты! — запричитал Люк, усиленно качая головой. — Вот так да!
Я повернулась к Чезу:
— Так вот из-за чего тебе тогда приспичило и ты забрался к нам в нужник?
— Гадюжник. Нет. Да. Возможно. — Чез снова засмеялся.
— Верните красные грибы на место, — отрезала я и повернулась к Грете. Я очень рассердилась. — Их надо не просто выбросить, а вернуть туда, где вы их взяли. Я не шучу.
— Что? — удивился Люк.
