— Что начинается? — И испугалась сама.
— Готова? Надеюсь, ты готова.
— К чему?
— Давай. Осталось мало времени.
— Но я не понимаю, — сокрушалась я. У меня сел голос. Из глаз полились слезы. — Я ничего не знаю!
— Готова к изменению?
— Какому изменению? — недоумевала я.
— Ну как же! Ты должна была готовиться. Иначе тебя порвут на части!
От ужаса я чуть не упала в обморок. Под кожу пробрался леденящий ужас, сковав все тело холодной волной в холодном море. Я запаниковала. Задышала слишком часто.
— Дыши ровнее, — наставлял меня заяц. — А то всю силу растеряешь. Я знаю: ты умеешь меняться.
Тут до меня опять донесся лай собак — уже немного ближе. Их было три. Заяц присел на задние лапы, изготовился к прыжку.
— Нет, — простонала я. — Никто мне ничего не говорил. Ты только не бросай меня.
— Ты помнишь, наверняка.
— Как я могу помнить то, чего никогда не знала?
— Ты же певунья, если не ошибаюсь, — сказал вдруг заяц. — А эту припевку знает каждый.
Конечно, я не знала никакой припевки и все же с удивлением обнаружила, что хрипло вывожу следующие строки:
— Вот и умница, — отозвался он. — Теперь я дам тебе кое-что в помощь.
Заяц придвинулся ближе. Слизнул языком мои слезы. Раскрыл пасть и плюнул мне в рот. Пахнуло травой и пшеницей. Потом он отскочил.
— Время уходит, — сказал он. — Если сейчас не изменишься, придется тебя здесь бросить. И помни.
Опять раздался лай собак. И, как мне показалось, окрик человека. Я впала в полное отчаянье. От теплой заячьей слюны меня затошнило. Я села на корточки, дрожа от страха. В желудке творилась полная сумятица. В беспомощности и ужасе уставилась я в черный немигающий зрачок. С его отполированной, сияющей поверхности на меня смотрела маленькая девочка, но только деформированная. Колени прижались к подбородку. Ноги казались чудовищно большими. А кожа ощетинилась и вздрагивала.
Я вскрикнула. Но времени на разговоры не было. Собаки выбежали в поле, взяли след и взвыли. Мой заяц перемахнул через кустарник, я за ним; так мы неслись по полю, и я не отставала. Во мне была и скорость, и ловкость. Однако псы были большие и сильные. Две старые борзые и гончая. Им тоже скорости было не занимать. Они нас догоняли.
Тут я услышала, как кто-то отодвинул камень, взял ключ и вставляет его в замочную скважину. Я с облегчением подумала, что Джудит уже расправилась с делами и вернулась. Но в дом вошла вовсе не Джудит. Это был Чез. Мне захотелось спросить: где Джудит? Что ты здесь делаешь? Но хоть язык во рту уже ворочался, способность говорить по-прежнему не возвращалась.
Сев в кресло — в Мамочкино кресло — напротив меня, он соорудил сигарету, набил ее травой, поджег, втянул в себя дымок и, только выдохнув, сказал:
— Джудит задерживается, она просила меня прийти и присмотреть за тобой. Ну, типа, убедиться, что ты жива. Ты ведь еще жива?
Я моргнула.
— Отлично. Не бери в голову. Тащись дальше. Я тут немного покайфую. И пригляжу за тобой.
Мне было неприятно, что он здесь. Мне было неприятно, как он пахнет. Мне было неприятно,
Он закурил, откинувшись на спинку кресла, и принялся бесцеремонно разглядывать меня. В конце концов он встал и подошел.
— Пускаешь слюни, — произнес он. — Не очень-то пристало юной деве. — Костяшкой большого пальца вытер мне рот. — Вот так-то лучше.
Потом он сделал очень странную вещь. Внимательно изучив мою слюну оставшуюся у него на пальце, слизнул ее. И дальше, глядя прямо мне в глаза, вылизал все до последней капли. Всосал в себя, как будто выпил. Затем опять уселся в кресло.
— А знаешь? — произнес он. — Ты мне, пожалуй, нравишься бритая. Сексуальненько.
Закрыв глаза, чтобы не видеть, с каким вульгарным вожделением он на меня таращится, я оказалась в поле. Когда я вновь открыла глаза, передо мной развернулась непредставимая для человека панорама: я видела на двести семьдесят градусов, как дикие животные. Левее левого, взрывая землю лапами, на нас неслись собаки; правее правого виднелась кромка леса. Собаки выли, из их раскрытых пастей текла слюна. Инстинкт подсказывал, что надо рваться в лес, но заяц прямиком помчался через поле, и я последовала за ним, не отставая, не уступая ему ни в скорости, ни в силе.
Мы были ловкие, зато собаки были крупные, и за один прыжок они оказывались дальше, чем мы, поэтому расстояние между нами буквально таяло. Страх парализовал меня, мышцы обмякли, и я решила сдаться: просто остановиться и отдать себя на растерзание. Собака, бегущая первой, почти нагнала меня. Челюсти щелкали в считаных дюймах от моих пяток; блестящая слюна стекала из пасти серебряной, искрящейся на солнце лентой. Тут заяц вдруг вильнул на невообразимые девяносто градусов — заложил идеальный правый вираж. И надо же, откуда-то я знала, как это повторить.
