Лёля утёрла одиноко скатившуюся по щеке слезу. Какие же они сильные, братья южного и северного ветра! Прощания достойнее видеть ей не доводилось. И Лёля чувствовала, что Похвист не врёт. Для неё от тоже жизнью пожертвовал бы, лишь бы не видеть страданий родного брата.
— Ну и вы меня простите, боги сильнейшие, Яви и Прави властители. — Догода обернулся к молчаливому Сварогу и Стрибогу, сейчас больше походящему на усталого старика, чем на великого бога. — Простите, что мы без вашего благословения с Лёлей сошлись, что не успел я посвататься к ней, как подобает, не успел браком сочетаться. Да только честен я с ней был. Если захочет, пусть другого мужа ищет, гибель моя её освободит, да и клятвы мы друг другу не давали…
— Да что же ты говоришь такое, глупый! Подумаешь, клятвы! Я люблю тебя с момента первого, как увидела. А может, и раньше полюбила, но без воспоминаний о том осталась! — Лёля обхватила лицо Догоды и поцеловала его мягкие, ласковые губы, как дозволено лишь супруге законной. — Слово даю, все тысячу лет, каждый день, я о тебе думать буду и ни о ком другом!
— А я тысячу лет с тебя взгляда не сведу, Берегиня моя. Выполни просьбу последнюю — сохрани Явь для меня. Хотел бы я вновь её повидать, да вот, не добрался, — Догода виновато улыбнулся, и Лёля улыбнулась, отвечая ему.
Ей пока ещё слабо верилось, что они расстанутся. Она не знала, как поведёт себя в тот самый, последний момент. Одно Лёля понимала точно — она не хотела бы предстать пред Догодой слабой и разбитой. Она воздух его, поддерживающий огонь в затухающем сердце.
— Не бойтесь, дети мои. — Величественная Мокошь встала между ними. — Кровь Лёли ещё в детстве вас обвенчала, а кровь Догоды сейчас завершила обряд. Сколько бы раз вы ни перерождались, ваши нити всегда друг к другу притянутся и в одну сплетутся. И глупцы те, кто попытаются этому помешать. Слышишь ли ты меня, могучий Сварог?
— Слышу, Великая Мокошь. Я… — Кузнец переложил молот с одного плеча на другое, помялся, закусывая губы, но продолжил: — Я не могу сказанное и сделанное воротить… Коли была бы моя воля, я никогда не проклял тебя, сынок, никогда бы не изгнал из Прави. Ошибку я сделал и с ней всю жизнь жил… Друга верного лишился. — Сварог поднял голову и опустил тяжёлую ладонь Стрибогу на плечо. — Но мы все исправим. Поверь слову моему, Прави властителя: когда вернёшься ты, врата Прави для тебя, как для самого дорогого гостя, распахнуты будут.
— Как и Нави врата, — тихо промолвил появившийся из глубины скорбно молчащего воинства Чернобог. — Если ты муж Лёли, сестры супружницы моей, так и мой брат теперь.
— Папочка! — кинулась к отцу и прижалась к его ноге заплаканная Гана.
Чернобог погладил дочь по спине и глубоко склонился, выражая свою признательность.
— Я вас четверых благодарю, что отстояли моё царство. Не разглядел я предателя в Кощее, а то бы и мне головы не сносить, пал бы, сражённый ударом в спину, а Скипер-Змей мою дочь и жену забрал. Примите благодарность мою и всего моего воинства.
Чернобог опустился на колени. За ним поочерёдно на колени встали и его воины, затем к ним присоединилась бойцы Прави в белоснежных, перепачканных в крови одеждах. Опускались на землю и низко склонялись лесные духи, широкие подолы платьев лесавок и полуденниц раскидывались кругом, когда те присаживались в изящных поклонах. Даже Мокошь грациозно наклонилась, приложив руку к груди. Непреклонно остались стоять только Стрибог и Сварог.
Но затем и Стрибог сделал три шага вперёд и колени склонил, да не так, как другие. Его поклон не всем четверым адресован был, а лишь Ульяне одной.
— Дочь моя, — произнёс он скрипучим голосом, так непохожим на тот, которым властный Стрибог выгонял их к свиньям в амбар, — ты создание Яви, и жизнь у тебя одна. И самое ценное, что имела, ты отдать хотела ради царства нашего. Прав Догода, внук мой, — Стрибог повернулся к Догоде и по-отечески коснулся своим лбом его лба, а затем снова посмотрел на смущённую и испуганную Ульяну. — Лучше тебя подруги для Похвиста упрямого не сыскать. А тебя, дочь Сварога, я благодарить не перестану, за то, что верила, что искала Догоду, когда даже я сдался. — Лёля тут же вспыхнула, не ожидая, что гордый Стрибог сможет вот так, при всех трёх царствах, признать их обеих. — Для моего дома честью станет, коли под крышу вы его войдёте как часть семьи нашей.
Лёля видела, как расплылись в улыбках лица богатырей, среди которых она знала лишь Встока, Варьяла и Сарму, но догадывалась, что и остальные — часть братства ветров. Даже Всток, однажды ранивший Похвиста из-за Ульяны, и тот улыбался искренне, открыто. И Лёле вдруг стало гораздо легче. Она думала, уход Догоды обернётся похоронами её сердца, а он сделался празднеством новой жизни — жизни, в которой сгладились былые обиды, в которой каждый произнёс нужные слова, в которой все три царства стояли на одной стороне, на той самой, что заповедал им Род. Да, Догода заплатил за это тысячей лет, которые они в эгоизме своей любви могли бы провести вместе, но он был так богат широтой души, что мог позволить себе такую жертву.
