Несмотря на руки сестры в своих волосах, Лёля не могла не обернуться на звук ещё непривычного, но уже важного для неё голоса. Позади не только Ульяна с Мореной стояли, но и Догода с Похвистом. А землю под её ногами покрывали сотни маленьких тёмно-синих листьев. Под взглядом Догоды Лёля вспыхнула и тряхнула головой, пытаясь спрятать щёки во вновь обретённых длинных густых волосах. Хорошо, что они остались того же цвета рыжего. Пусть думает, что не румянец это, а отсвет от пелены огненных волос.
— Берегиня… Сама Берегиня Явь исходила и в Навь за мной пришла… За изгоем, Сварогом проклятым.
Догода протянул Лёле руки, и она, не колеблясь, вложила свои ладони в его.
Странная была эта Навь. Тёмная, мрачная, но прекрасная. Чего только деревья удивительные стоили с синей листвой и цветами на кроне всех оттенков жёлтого. Где это вообще видано, чтобы на деревьях цветы цвели, а плода не было? Возможно, так Родом задумано. С чего бы чему-то новому родиться на мёртвой земле?
Лёля рассеянно скользила взглядом по окрестностям сада Морены. Со второго этажа терема хорошо просматривались и клумбы ухоженные, и дорожки, выложенные серыми камнями. И особенно чётко видна Лёле была спина уходящего Догоды. Прогуливался он с Похвистом меж деревьев, а про неё и думать забыл. Похвист всё время свободное с братом проводил, будто бы разлуку наверстать пытался. И правильно это было, и понимала Лёля чувства братьев, Навью разделённых, да только жгло её изнутри чувство настолько неприятное, что сил не было расстроено губы не надувать. Даже Аука перелетал с ветки на ветки над их головами, а её никто на прогулку не позвал.
— Ревнуешь? — с доброй усмешкой присела рядом Ульяна.
— А как это? — заинтересованно спросила Лёля, радуясь возможности оторваться от тяжёлых мыслей.
— Ну, — русалка задумалась, посмотрев на резные балки потолка терема. — Я вот Похвиста ревную. Ко всему. Словно завидую тому, что с ним без меня случается. Ревную к тебе, потому что любит он тебя любовью самой искренней и не скрывает этого, ревную к его ветрам, ведь они с ним всегда, а я на расстоянии. Даже к Ауке ревную. Может он Похвиста божедурьем называть, а тот и не шелохнётся. А я… Я своё с ним уже отшутила. — Грустные, устремлённые ввысь глаза Ульяны заволокла невидимая поволока воспоминаний. — Помнишь, как ругались мы с ним при первой встрече? Как ветряным богом его звала?
— А почему сейчас не зовёшь? — Лёлю увлёк рассказ подруги.
— Мы ту грань перешли, до которой чувства за смехом прячутся. Ты ведь уже взрослая, Лёлюшка. — Теперь Ульяна перевела взор на гуляющих по саду парней. — Знаешь, что после свадьбы в паре происходит. А мы с Похвистом хоть и без благословения брачного, но как муж и жена были. И не единожды. Всё друг другу отдали, что могли, оттого сами себе сердца и разбили. Только знаешь, я раньше его винила, что позабавился он со мной и бросил, а потом перестала.
— Отчего же?
— Велесу благодаря. Старец поведал, что любит меня бог наш заносчивый. Любит крепко, но виду не подаёт. Не ведомо мне, что на душе Похвиста происходит, но теперь это знание я в себе ношу, словно клад драгоценный. — Ульяна улыбнулась сладко-сладко, и Лёля вспомнила её поначалу удивлённое, а затем трогательно-счастливое лицо, когда русалка на причале беседу с Велесом вела. — Должно быть, стыдится он любви своей к нечисти, семья никогда его не поймёт. А я понимаю, потому и смирилась. Я просто… Просто буду любить его столько, сколько смогу.
— Он про тебя то же сказал, — призналась Лёля. — Сказал, оберегать тебя до конца дней твоих будет. Даже если просто ветра дуновением, а не оставит.
— Вот такая у нас неправильная, искалеченная любовь, Лёлюшка. Любим мы друг друга, а законы мироздания Родова против нас. — Ульяна оторвалась от окна и с печалью во взгляде посмотрела на Лёлю. — Но твоя любовь другой будет, не волнуйся. Твой-то не такой непутёвый, как мой. Очень уж он хорошим мальчиком оказался. И растёт так быстро.
— А чего это он мой? — Лёля, пытаясь замаскировать волнение, подхватила кружево на рукаве своего нового наряда и сделала вид, что уж больно её обмётка ткани по краю заинтересовала. — И куда ему ещё расти, и так вон большим каким вымахал.
— Так он пять лет жизни потерял. Себя на его место поставь. Уснула бы ты девицей тринадцатилетней, а проснулась девушкой в самом расцвете своей красы. Не тревожно ли тебе было бы?
— Думаешь, тяжело ему?
— Да сейчас уж полегче, — вздохнула Ульяна.
