Наверху мы, вернее я, сделал комнаты для Ёрочки и Вивиана. Спрашивал обоих — кто, где желает жить. Вивиан выбрал себе комнату в дальнем крыле, в том которое выходило не на Шнорштрассе, а тянулось вдоль неё, торцевым окном на восток. Рядом с этой комнатой выгородили небольшую тёмную комнатку под его занятия парфюмерией — как он написал на листочке бумаги, в некоторых случаях освещение было нежелательно. Мы специально ходили на квартиру к Вивиану и перенесли все его пожитки, рассчитавшись с хозяевами за жильё, там и немного оставалось-то, гульденов пять.
Ну, а Ёрочке досталась комната выходившая торцом дома на Шнорштрассе и ещё парой окон — в сад и во дворик. На первом этаже, под комнатой Ёрочки разместилась швейная мастерская, а под комнатой Вивиана столярная и слесарная.
Дело было за отделкой комнат. Ёрочке на стены и потолок предполагался суар, как более тёмный, так его комната была гораздо светлее. А Вивиану — ясень — его комната была потемнее.
Времени для отделки помещений катастрофически не хватало — я был занят в Схоле и всё это было отложено до каникул.
А к Гризелду я сходил.
Как обычно, зашёл после уроков. Омега оставался в классе один и вскочил со стула, когда я зашёл:
— Ваша светлость, я… — тонкая ручка теребила пуговку белой блузки, щёчки Гризелда вспыхнули.
Пальчики с розовым маникюром оставили многострадальную пуговицу и теперь не находили себе места. Огромные чёрные ресницы взметнулись вверх, открывая серые глаза, вскинувшие на меня взгляд и снова опустились. Он покраснел ещё больше.
Ох, ох, миленький ты мой… Возьми меня с собой… Там в краю далёком… Буду тебе я… Не, не то!
В штанах я снова почувствовал шевеление. Да блядь!
Поплотнее запахнув полы длинного камзола, чтобы не было видно творящегося безобразия, я шагнул к Гризелду почти вплотную, он, заалев ещё больше, поднял на меня милое лицо. Не отрывая от него взгляда, я нащупал его ручку, поднёс её к губам и прошептал, целуя пальчики так, чтобы слышал только он:
— Я вас слушаю, Гризелд…
Дыхание его перехватило, от избытка эмоций глаза его стремительно наполнились слезами.
— Я… — говорить он больше не мог и прикрыл глаза, оставив мокрые дорожки, слёзы сползли по щекам.
— Да-да, господин Гризелд., - перебирал я губами тонкие пальчики.
Омега смог, наконец, чуть взять себя в руки, собрался с силами, выдохнул, но руки не отнял:
— Я, ваша светлость, прочитал… Ох, оме, — едва слышно простонал он, — от… отпустите…
Я развернул нас так, что задом опёрся на учительский стол, развёл ноги в сторòны и Гризелд оказался вплотную ко мне. Я выпустил его ручки и он положил их мне на грудь, подняв голову, и так не отрывал взгляда от моего лица.
— Продолжайте, господин Гризелд, я слушаю вас… — наклонился я к его лицу и шептал ему прямо в губы.
Омега снова прикрыл глаза и слёзы по проторенному пути побежали вниз.
— Я… я…
По пустому коридору, дверь в который осталась открытой, кто-то топал к классу Гризелда.
Дверь, повинуясь телекинетическому воздействию, захлопнулась, ключ повернулся в замке, а я, взяв в ладони алеющее личико Гризелда, целуя, прикоснулся, наконец, к его губам. Слабо выдохнув и ничего не слыша и не видя вокруг себя, он ответил.
Какой же ты сладкий!
В дверь постучали:
— Господин Гризелд, господин Гризелд…
Рука моя медленно опускалась вдоль спинки омеги вниз и он, как кошка, ластясь, прогибался под ладонью…
В дверь снова стучали.
Осоловевшие расширенные глазищи Гризелда заволокло пеленой наслаждения и он едва смог шевельнуться в моих руках, реагируя на стук.
Нет! Это невозможно!
Я выпустил полуобморочного омегу из рук, усадил его на стул, подошёл к двери. Открыл:
— Я слушаю вас!
Омега, постарше Гризелда, с любопытством заглядывал в класс:
— Оме, извините, господину Гризелду надо подписать тут…., - он держал в руках папку.
— Да-да, господин Кох… — послышался из-за моей спины надломанный голос Гризелда.
Я посторòнился и пропустил омегу в класс. Он, косясь на меня, раскрыл папку и потыкал пальцем в места, где надо поставить подписи.
Подрагивающей рукой Гризелд расписался.
Чему-то улыбнувшись, поводя носом, омега выпорхнул из класса.
— Это невозможно! — Гризелд прикрыл руками пылающее лицо, — Теперь разговоров будет…
Я обошёл Гризелда, подошёл к нему со спины, склонился, оперевшись рукой на стол, отвёл прядку чёрных волос в сторòну, открывая алеющее ушко:
— Вы мне что-то хотели сказать…
Ручка Гризелда дёрнулась к стопке ученических тетрадей, остановилась на полпути, пальчики сжались в крохотный кулачок.
Я медленно выдохнул в ушко. Плечико омеги дёрнулось, поднимаясь вверх. Я подсунулся к нему ближе и он, блаженствуя, медленно потёрся щекой о мою щёку…
— Оме, я…
— Да?..
— Я… — голова омеги так и осталась прижатой к мой голове, — сочинение А… Аделаида… оно… я… п-прочитал… его, — едва слышно выдавил он с закрытыми глазами.
— И?… — я повернул лицо к омеге и теперь невесомо дотрагивался губами до его щеки.
Он едва смог открыть снова наполнившиеся слезами глаза:
— О… оме-е…
— Что? На двойку написал? — мои губы сместились ближе к ушку и кожа омеги покрылась здоровенными мурашками.
— О… м… е… не… надо…