Вскоре они достигли настоящего болота, сгустилась духота, пахнуло влажной землей. Болото сливалось с сумрачным редколесьем – царство тьмы, тишины и тайны.
Над куполом леса темнела заброшенная пожарная вышка со смотровой площадкой, еще несколько минут – и вот они у основания, сколоченного из грубо обтесанных бревен. Сваи уходили в черную жижу, поперечные балки изъела гниль. Наверх вела лестница, сужаясь с каждым пролетом.
Несколько шагов по грязи – и они возле лестницы. Первым поднимался Чез. Добравшись до пятого пролета, остановились. На западе всюду, куда хватало глаз, раскинулись дубовые леса, а с трех сторон – изумрудная трава, и сквозь нее вьются к морю речушки, протоки, рукава, ручьи. Впервые Киа увидела плавни с такой высоты. Будто сложилась мозаика – вот оно, болото, ее лучший друг!
Последняя ступенька, и Чез откинул железную решетку над лестницей, они выбрались на площадку, и он опустил решетку. Киа, прежде чем ступить на решетку, потопала по ней, пробуя на прочность. Чез усмехнулся: “Не бойся, не провалится”. Он подвел Киа к ограждению. Внизу расстилалось болото, вровень с ними парили два краснохвостых сарыча, слышно было, как свистят крылья; птицы забеспокоились, не ждали они в своем воздушном мире никаких юных парочек.
Чез обернулся:
– Спасибо, что пошла со мной, Киа. Спасибо за возможность попросить прощения. Слишком много я себе позволил, больше это не повторится.
Киа молчала. Ей почему-то хотелось его поцеловать, почувствовать, какой он сильный.
Она сунула руку в карман джинсов.
– Ту ракушку, что ты нашел, я надела на шнурок. Не хочешь – не носи.
Накануне вечером она повесила ракушку на шнурок из сыромятной кожи – хотела носить сама, но все-таки надеялась увидеть Чеза и подарить ему при случае. Но даже в самых смелых мечтах не могла она представить, что будет стоять с ним рядом на башне и смотреть на мир с высоты. Выше некуда.
– Спасибо, Киа. – Чез взял подвеску, надел на шею, тронул пальцем ракушку. – Буду носить, куда я денусь.
Он обошелся без избитых фраз – “буду носить всю жизнь” и тому подобной ерунды.
– Покажи мне свой дом, – попросил Чез.
Киа представила кривобокую хижину в тени дубов, серый дощатый пол в кровавых разводах ржавчины, дырявую москитную сетку. Не дом, а заплата на заплате.
– Это далеко, – только и смогла она сказать.
– Киа, мне все равно, далеко или нет и как там, внутри. Ну же, пойдем.
Если она сейчас ответит “нет”, то снова останется одна.
– Ладно.
Они спустились с вышки, вернулись к заливу, и Чез сделал ей знак: вперед. Киа двинулась в своей лодке на юг, к лабиринту ручьев, свернула в родную протоку, где зеленые ветви нависали над самой водой, пригнулась пониже. Катер Чеза, синий с белым, неуместно яркий, с трудом протиснулся в заросшую протоку, ветки скребли о борта.
Когда впереди блеснула лагуна, в темном зеркале воды отразилась каждая замшелая ветка, каждый изумрудный листок. Взлетали стрекозы и снежные цапли, спугнутые незнакомой лодкой, и бесшумно, грациозно садились чуть поодаль. Когда Чез достиг берега, Киа уже привязывала лодку. В нескольких шагах от нее застыла голубая цапля, давно привыкшая к человеку.
На веревке сушилась одежда – линялые комбинезоны, футболки, а репа так разрослась, что и не разберешь, где кончается огород и начинается лес.
Оглядев веранду с залатанной москитной сеткой, Чез спросил:
– И давно ты здесь живешь одна?
– Не помню точно, когда ушел Па. Наверно, лет десять уже.
– Вот классно! Сама себе хозяйка, без родителей, никто над душой не стоит!
Киа в ответ лишь сказала:
– Внутри смотреть не на что.
Но Чез уже взбежал на крыльцо по дощатым ступенькам. И первое, что он увидел за сетчатой дверью, были ее коллекции на грубо сколоченных полках – разноцветье трепетной жизни.
– Это ты все сама? – спросил Чез.
– Да.
Он мельком взглянул на бабочек и тут же утратил интерес. Подумал: для чего тащить это в дом, если их тут, за дверью, полно?
Убогий матрас на веранде был застелен покрывалом, потертым, как старый халат, зато без единой складки. Чез за пару шагов пересек крохотную гостиную с продавленным диваном, заглянул в дальнюю спальню, увешанную перьями всех форм, размеров и оттенков.
Киа поманила его на кухню, ломая голову, чем бы его угостить. Ни кока-колы, ни чая со льдом, ни сладостей у нее, ясное дело, не водится, даже печенья вчерашнего не завалялось. На дровяной плите остатки кукурузного хлеба, а рядом – горшок лущеной фасоли, что она собиралась сварить на ужин. Ни крошки для гостя.
Киа по привычке подбросила в печь пару поленьев, поворочала кочергой, и дрова тут же занялись.
– Вот так, – сказала она, стоя к Чезу спиной, и, подергав ручку насоса, налила воды в щербатый чайник – картинка из двадцатых годов, а на дворе шестидесятые! Ни водопровода, ни электричества, ни туалета. В углу кухни – жестяная ванна с погнутыми ржавыми краями, в одиноком шкафчике – остатки еды, прикрытые посудным полотенцем, дверца холодильника подперта мухобойкой. Чез в жизни не видел ничего подобного.
