— Моя работа стоит пятьсот долларов! — выпалила она и стала ждать возмущения. Но прима быстро согласилась на эту сумму. «Продешевила», поняла Женя. — И сто на расходные материалы: нитки, пуговицы, крючки.
— Я согласна. А теперь послушайте, что я хочу получить.
— То, в чем вы будете о-го-го, так? — Женщина кивнула своей маленькой головой с тугим пучком на затылке. — Я сошью вам такой наряд, в котором вас все будут принимать за девственницу.
— Даже так? — хохотнула она. — Очень интересно.
— Но мне нужен карт-бланш.
Прима согласилась и на это. Забрав отрез и деньги (все сразу, а не частями, как платили ей те, кого Валера называл селянками, колхозницами, курами), Женя отбыла домой.
От полученного платья балерина пришла в восторг. А когда в нем ее сфотографировали для журнала «Стиль», завалила Женю заказами. Пришлось отсеять почти всех землячек, в том числе Аннет. Но первую леди оставила. И, когда принимала ее, с усмешкой думала: «Знала бы ты, как близко твой сыночек находится!»
Да, она не жалела мать Валеры. А отца тем более. Это они виноваты в том, что их сын вырос уродом. Глядя на папашу, парень становился циничным, высокомерным, жестоким и считал себя выше других. А озабоченность, это у Валеры от мамаши. Та вроде и страдает искренне по сыну, а пить вино, наряжаться, тусоваться и трахаться не прекращает. И последний ее любовник чуть старше Валерки. Родной сын пропал, так она чужого «усыновила», чтобы использовать для сексуальных утех.
…Женя не спускалась в подпол два дня. Дала Валерке время на восстановление. Чтобы оно прошло быстрее, Женя соорудила что-то вроде кормушки: повесила перед ним полку с двумя мисками. В одной еда, в другой вода. Полка поднималась и опускалась. На данном этапе она находилась на уровне его подбородка, но скоро опустится ниже!
Когда она спустилась, пленник дремал. Женя проверила миски — пустые. Все сожрал и выпил, теперь почивает.
В подполе было холодно. Но не так, как в первые дни. Что неудивительно: весна пришла, на улице плюсовая температура, снег сошел, почки набухли. Женя разожгла огонь — ей нужны угли.
Валера открыл глаза, в них неприкрытая ненависть.
— Когда я трахал тебя в лесу, ничего не чувствовал, — проговорил он. — Похоть, да. Немного обиду, как так, мне отказали? Но я тебя не ненавидел.
— Страшно представить, что ты сделал бы со мной, если бы испытывал это чувство.
— Узнаешь, — криво усмехнулся Валера. — И будешь молить о пощаде, но я слабины не дам.
— Это хорошо, — задумчиво проговорила она. Она вспоминала, куда мама засунула старый утюг. Она его набивала камнями и использовала в качестве пресса, когда солила в ведре капусту. Вроде бы он где-то тут, в подполе.
— Хорошо? Значит, тебе все-таки понравилось, грязная сучка? Я так и думал! Давай повторим?
— Есть идея получше. — Она нашла-таки утюг, взяла в руки. Тяжелый, ржавый, но все еще открывающийся. Такой, какой нужен. — Я новое кино тебе поставлю. Порнуху пожестче.
— Плевать, ставь. Я и без рук кайфану.
Женя сменила кассету. Эту она из Москвы привезла. Судя по описанию, на ней натуралистическое садомазо порно. Мерзость, в общем.
После она подошла к полке и опустила ее.
— Широка, — вздохнула она. — Надо развернуть на сорок пять градусов и зафиксировать.
Валера напрягся. Его глаза забегали. А обветренные губы задрожали.
— Ты чего задумала?
— Очередное для тебя развлечение, сказала же.
— Зачем это? — Он указал подбородком на доску, которая теперь упиралась в его стул. Чтобы она не качалась, Женя подперла ее флягой. В те далекие времена, когда семья Костиных была более-менее нормальной, они держали корову, а молоко продавали на разлив.
— Что б было погорячее!
Она взяла утюг, открыла его и закинула в отверстие раскаленные угли. Плюнула на подошву — не шипит.
— Еще нужно погреть, — вскользь бросила она и поставила утюг на недавно подкинутые поленья.
— Ты что, жечь меня собралась? — взревел он.
— Не тебя… Его, — и брезгливо ткнула пальцем в область промежности.
— Ты с ума сошла? Это же часть меня!
— Не лучшая. А лицо твое не трону, оно очень милое. Как у Есенина.
— Женя, умоляю, не надо!
Это слово он произнес впервые…
Но было много других, которые, по сути, ничего не значили. Ни добрые, ни злые. Ни заискивающие, ни угрожающие. Как и слово УМОЛЯЮ.
Она достала утюг, подцепив его за ручку кочергой. Теперь на него не нужно было плевать, чтобы понять, горяч ли.
— Фильм идет сорок минут. Обещаю вернуться через полчаса. Сможешь обуздать своих демонов — не пострадаешь.
С этими словами Женя поставила раскаленный утюг перед Валерой и, уходя, нажала на кнопку play.
Она спустилась раньше, чем планировала. Не смогла выдержать полчаса. Дала слабину, пожалела.
Валера был без сознания, когда она подошла к нему. В помещении воняло паленым. Жене было страшно смотреть на ожоги. Не омерзительно, а именно страшно. Но она смогла себя заставить…
К ее удивлению, раны оказались не такими жуткими, какими представлялись. То ли Валера смог себя хотя бы частично контролировать, то ли Женя недостаточно близко поставила утюг. Швырнув его в бочку, она побежала за уколом.
