– Ладно, – Лера снова засмеялась и ткнулась носом в такую надежную, такую привычную мужнину руку.
И тут со стороны барского дома послышался полный ужаса крик. Потом еще один и еще. Кричала Татьяна Ивановна. Вскочив с лавки, Лера со всех ног бросилась туда. Следом за ней побежал Олег и оставшиеся за столом гости.
Татьяна Ивановна стояла посредине своего кабинета, бледная, дрожащая, обеими руками схватившись за горло. Оглянувшись на ворвавшуюся в комнату компанию, она молча показала на свой рабочий стол.
Лежащие на нем счета, договоры, архивные документы были залиты густой алой кровью, при виде которой Лере стало дурно. В луже крови с перерезанным горлом лежал довольно крупный павлин. В его разинутый клюв был вставлен деревянный бочонок от детской игры в лото.
– Пятьдесят пять, – пробормотал Олег, увидев бочонок.
– Да, как маме, – сказала Лера и тяжело упала в обморок на руки успевшего подхватить ее мужа.
В себя она пришла уже на улице.
– Где мама? – встревоженно спросила Лера Олега, вспомнив бледную как смерть Татьяну Ивановну, смотрящую на мертвую птицу.
– Полицию вызвала, пошла к воротам встречать, – спокойно ответил Олег, погладив ее по голове. – Очухалась? До чего ж вы, девушка, у меня такая впечатлительная?
– Слушай, это так жутко! – прошептала Лера, вспомнив безжизненный павлиний хвост, свисающий с края стола, приоткрытый, как в предсмертном крике, клюв и бочонок в нем, а также лужу уже начавшей сворачиваться крови.
Вскочив со скамейки, на которую ее заботливо опустил Олег, она порывисто потянула его за руку. – Пойдем к мальчикам, а? Их нельзя оставлять одних. Ты представляешь, что бы было, если бы эту птицу обнаружили они, а не мама?!
– Ничего приятного, но и ничего смертельного, – Олег пожал плечами. – Твои сыновья не такие кисейные барышни, как ты. Но ты права в другом: человек, который это сделал, не совсем нормален, поэтому детей лучше одних не оставлять. Неизвестно, что еще ему может прийти в голову. Как мы видим, фантазия у него богатая.
– Пойдем, – потянув мужа за рукав, Лера вдруг остановилась как вкопанная. На голубой рубашке, которую она собственноручно гладила сегодня утром в преддверии надвигающегося торжества, алело красное пятно. Кровь.
– Откуда это? – непослушными губами спросила она. Олег проследил за направлением ее взгляда.
– Вот черт! – беззлобно выругался он. – Вляпался-таки. А рубашка-то новая. Ладно, отстирается, наверное. Лер, ты чего? Там в кабинете все было кровью забрызгано. Я и задел край стола, когда тебя на руки подхватывал.
– Ладно, пошли дальше, – ужас потихоньку отступал, и Лера снова потянула Золотова за руку. Уйти к реке они так и не успели. Со стороны ворот показалась Татьяна Ивановна в сопровождении человека в штатском и полицейского с сержантскими погонами, а с другой стороны ко входу в дом подбежал один из кузнецов.
– Полиция приехала, да? – спросил он, хватая ртом воздух. – Это хорошо. Татьяна Ивановна, бог с ним, с этим петухом, пойдемте в маслодельню.
– Павлином, – машинально поправила Татьяна Ивановна. – Артем, зачем нам в маслодельню, что случилось?
– Там, там, – кузнец тяжело дышал, не в силах вытолкнуть из себя страшные слова. Лера вдруг поняла, что случилось что-то непоправимое. – Там Марина наша повесилась. На собственной косе.
«Если хочешь, чтобы что-то было сделано правильно, сделай это сама».
Больше всего Леру угнетала несправедливость происходящего. Она вообще болезненно относилась к несправедливости. Первый муж то и дело, снисходительно улыбаясь, объяснял, что в этом мире справедливости нет вообще, а потому ждать ее могут только инфантильные и экзальтированные особы вроде нее, но Лера все равно каждый раз огорчалась чуть не до слез, когда сталкивалась с тем, что считала несправедливым.
Окровавленного павлина на столе в своем кабинете, трупа Марины и следственных действий в день рождения мама не заслуживала. А потому Лере было очень горько, что апофеозом с любовью задуманного и подготовленного праздника стали носилки, накрытые белой простыней, чужие люди с мрачными лицами, снующие между барским домом и маслодельней, и грязные отпечатки, оставляемые этими людьми на отскобленных добела половицах. К ночи пошел дождь, и грязь отпечатков была видна отчетливо. Так отчетливо, что Лере казалось, что она въелась намертво, эта грязь, если и не в половицы, то в душу точно.
Состояние мамы ее тревожило. Татьяна Ивановна была бледна и молчалива. Казалось, случившееся тяжким грузом легло на ее плечи, которые, всегда такие прямые, поникли под этой ношей.
