Когда я убрала падик, то пошла поискать Женю вокруг дома. Он вроде как отлёживался под кустами, мне было страшно туда залезать. Я боялась, что он умер и я найду его труп. Стояла жара, и я представляла, как красивое Женино лицо раздулось и почернело, и как изо рта вываливается язык. Я видела мёртвого человека только один раз – и то не вживую. У моей подруги отчим работал спасателем. Их часто вызывали вскрывать квартиры, когда там кто-то кончал с собой, а потом гнил, потому что жил одиноко и никто не обнаруживал тело, пока оно не начинало протекать к соседям. Мы как-то ночевали у неё и смотрели материалы с выездов: у них там были дома все эти кассеты с оперативной съёмкой. Хорошо помню фрагмент про мужика, который повесился в ванной: он был просто огромным, так его распёрло от газов; и совсем коричневым, вроде перезрелого банана. Я подобрала у кустов палку, чтобы, если Женя всё-таки мёртв, не пришлось трогать тело руками. На счастье, я не нашла ничего. Было немного грустно от того, что не будет у нас, кажется, никакой деревни летом.
Я тогда не могла даже заплакать, у меня от этого сильно болели глаза и в одном время от времени пропадало зрение. Не помню даже, до этой истории или после мы поругались уже по-настоящему. Там опять случилась какая-то неприятная ситуация с веществами, и я призналась Жене, что очень от него устала. Он ответил, что я гнида и что если я думаю, что мы друзья, так это я очень попутала. Что фиг его знает, кто от кого больше устал. Ну и много такого, грязного, про члены и про драную потаскуху. Потом он, кажется, звонил моим друзьям и интересовался у них, знают ли они, какая я дрянь. Мы так-то часто ссорились, но так больно, как тогда, мне ещё не было. Раньше это волшебное «мы же друзья, я твой друг и я за тебя переживаю» было нашей стоп-идиомой и всегда помогало свести ссору на нет. Что мы на самом деле никакие не друзья, Жека сказал мне впервые. Я ведь была к нему очень привязана и долго уговаривала себя, что на самом деле он так не думает, просто нервничает. Но правда в том, что правда была за ним. Если бы я была таким замечательным другом, каким себя считала, то, наверное, заметила бы, что я его замучила – до того, как ему пришлось об этом сказать. Я очень чётко тогда поняла: Женю пора отпустить. Я сделала всё, что было в моих силах. Дальше он должен справиться сам – или умереть. Это всё такое грустное, не очень просто было это принять.
Я остановился в прошлый раз на том, как отсидел третий срок. Всего их у меня четыре. И вот четвёртый такой, очень печальный, восемь лет. Из Москвы меня привезли во Владимир, на Владимирский централ. Я там в петушатнике сидел. Не издевались, ничего, нормально все было. Нас, правда, было много, больше, чем насколько там обычно хата должна забиваться зэками. И влажность ещё повышенная. Сто процентов можно поймать и тубик, и ещё всякое. И рядом с дольняком там черви белые ползали.
Из тюрьмы меня отправили во владимирскую ИК. За зону я был наслышан, не хотел туда ехать. Но тут ты не выбираешь. Посидел в карантине, там нормально было. Чайник стоял. Потом перевели на отряд. Часто сажали в карцер, потому что я там дышал маринку всё время. Работал на клубе. На удо это никак не отразилось особо. Во власть пришёл человек, который на предыдущей зоне был у меня замполит. Стал ломать зону в красную. В такую конкретную: все маршируют, все поют, все довольны и счастливы от сечки и перловки и хлеба без дрожжей. Это нереально было есть, но мы ели.
В тот последний срок я познакомился с Костей. Он сидел тоже вроде за разбой, я не помню точно.
Заведующим у нас в клубе был Сашка, хороший парень. Симпатяжка такой. Сухарём сидел – в плане того, что тихий. Никому не говорил, что он по теме. И я никому не говорил про всякое, что у нас там было. Он же мужиком был, нельзя, чтобы кто-то знал. Умер почти сразу, как освободился, передознулся и ушёл в мир иной. Этот Сашка забрал меня в клуб, и стало немножко полегче.
Вот там, в клубе, я встретил Фифтика. Это погоняло у него такое, у Кости. Он тоже сидел в петушатнике, но на другом бараке. В этом клубе мы были вдвоём с ним из обиженных. Не то чтобы мы поэтому подружились, он-то геем не был, его как-то раз изнасиловали ещё на малолетке, а так всё, мужчины ему не нравились. Мы с Фифтиком всё вместе делали, костюмы шили, номера ставили – это для отчётности, а так песни записывали, сочиняли музыку. Ему периодически родители передачки возили, он меня угощал домашним. Жили как братья, неразлейвода. Сблизились до такой степени, что единственное, что нас разлучало – это ночь. Даже в столовой умудрялись вместе сесть или рядышком, чтобы видеть друг друга. После утренней проверки мы с ним бегали в клуб. Пели там, записывали. Он рэп читал, клипы снимал прямо там, на зоне.
