Каждое утро я бегал на станцию за газетами. Никогда я не читал столько газет! Читал я их, в основном, с бабушкой. Бабушка всегда любила читать газеты, а с тех пор как дядя уехал в Испанию, бабушка читала их день и ночь. Мы всё искали с бабушкой что-нибудь про дядю. Но про дядю ничего не писали. А про других писали — про бойцов Интернациональных бригад. Про таких же революционеров, как мой дядя и его друзья. Это были настоящие герои. До сих пор я помню их имена — Листер, Лукач, Миаха. Бойцы Интербригад приехали в Испанию со всего мира — помогать испанскому народу. Многие из них пробирались в Испаншо на свой страх и риск, в одиночку. Они добирались тайком до Франции — кто в пароходном трюме, кто в товарном вагоне, кто как, — а из Франции уже переходили в Испанию через границу. Но всё-таки их было мало. И оружия им не хватало. А фашистов было больше. И оружия у них было больше. Фашистам помогали Гитлер и Муссолини — они посылали в Испанию войска, танки, самолёты. Всё больше самолётов, всё больше танков, всё больше войск. Они делали это сначала тайком, а потом и открыто. Они совсем обнаглели! Они заливали кровью испанские города, убивали мирных жителей и детей. Они рвались к столице Испании — Мадриду. Обстановка в Испании была очень тревожной. «NO PASARAN» — говорили в Испании. Это такой лозунг. Это значит: «Они не пройдут!» Не только в Испании так говорили — так весь мир говорил. Все честные люди.
И всё же им удалось пройти. В те годы им удалось. Им удалось в Испании и в других странах. Потому что многие им помогали. А многие, которые не помогали, смотрели на них
Они даже к нам сунулись! Даже к нам!
Когда я сейчас вспоминаю День Победы, я всегда думаю: как жаль, что дядя не дожил до этого дня! Вот бы он обрадовался! Мало сказать — обрадовался! Это было бы для него нечто большее, чем просто радость. Это было бы
Уж так получилось.
Я сидел в комнате и рисовал. Ветви яблонь скребли в окна дачи, дул ветер, и было холодно. А ещё было слышно, как падали яблоки — они глухо ударялись о землю и звонко о крышу. Бабушка грелась у печки и вязала носки, мама писала статью, Чанг спал, свернувшись клубком на подстилке. А я рисовал. Я всегда рисовал в плохую погоду.
Я рисовал Испанию: яркое солнце, яркое небо, яркие горы и яркие апельсиновые рощи с оранжевыми апельсинами. И войну. Я рисовал атаку республиканских войск, и бегущих фашистов, и воздушный бой в синем безоблачном небе. Всё у меня получалось неплохо, только не получался дядя. Я хотел нарисовать дядю, но дядя не получался похожим… Немножко был он похожим, но всё же не очень похожим…
В печке трещали дрова, а в трубе завывал ветер. Вся дача гудела от ветра.
— Пойди посмотри… — сказала мама. — Там кто-то пришёл…
— Это ветер, — сказала бабушка.
— Там кто-то вытирает ноги! — сказала мама.
— Это ветер вытирает ноги! — засмеялся я. — Осень…
И вдруг меня осенило:
— Дом слышит шум и шорох на пороге, ах, это осень вытирает ноги… Ну как? Это стихи!
— Прекрасно! — сказала мама. — Ты запиши…
Я взял чистый листок, но тут вскочил и залаял Чанг. В дверь постучали.
— Да, да! — сказала мама. — Войдите!
Я схватил Чанга за ошейник, дверь открылась, и в комнату вошёл человек.
Человек был похож на лётчика. В те годы лётчики были очень популярны. В газетах писали не только про Испанию — много писали про лётчиков. Про Чкалова, про Громова, про Коккинаки. Они летали через Северный полюс в Америку. И поднимались в стратосферу. Выше всех! Они гремели на весь мир, наши лётчики.
Я сразу узнал в этом человеке лётчика. Он был в обыкновенной кепке, но в кожаной куртке с «молниями» и в сапогах… Он был похож на Чкалова: такое же суровое лицо с глубокими складками возле рта, с прямым носом и крутым подбородком. Он сразу понравился мне своей улыбкой.
— Поди отыщи вас! — сказал он. — Я от Феденко, Петра Ивановича! По-моему, я не ошибся?
— Боже мой! — прошептала мама.
Она вскочила и стояла бледная как полотно, прижимая руки к груди. Бабушка тоже вскочила, выронив спицы…
— Боже мой! — повторила мама. — Но вы садитесь, садитесь… Хотите чаю?
— Прошу меня извинить! — сказал человек. — Я очень спешу… Я вас так долго искал. Я привёз письмо. — Он сел, достал из куртки письмо.
Чанг опять зарычал.
— Ну-ну! — сказал мама. — Это свои…
Мама опустилась на стул, вскрыла конверт и стала читать. Мы с бабушкой смотрели ей через плечо.
Вот это письмо, даже не письмо, а записка…
13 августа 1936 года
Тардиента
