— Смотри, непротивленец нашелся! Это на какой же нравственной базе! Все живое да хвалит господа, что ли? Одна старая, должно быть, богатая англичанка в нашу редакцию письмо прислала, уговаривала хищных зверей не бить. Она, видите ли, животным покровительствует! Ей написали, что не будем, если она научит, как волков уговаривать, чтобы овечек не драли… Не ответила!
— Это дипломатия, — сказал бакенщик, — сами разбирайтесь. А бога трогать не будем, у меня с ним ненападение. В церковь не хожу, поскольку точных данных не имею, есть он или нет его. Если нету — нечего и шею наламывать, а если есть — сам виноват, не показался… Муравей же полезен, когда ревматизм руку или ногу жует, лучше муравьиной кислоты ничего нет…
Разговор выписывал ленивые колена, как лодка, свободно пущенная по течению. Чувствовалось, что бакенщик избегает обострения: нас он видел лишь со стороны, проезжая в лодке, а знаком был только с мотористом, да и к тому, очевидно, доверия не испытывал. Но именно моторист и затягивал его в беседу, догадываясь о нашем любопытстве.
— Ладно, Иван Никифорович, — сказал он примирительно, — мы твоего служителя медицины не тронем, а ты расскажи, чего это ты от колхоза отбился, торчишь, как вывернутый из плетня кол… Почесать-то язык небось хочется, за день ни с кем слова не перемолвил, а щучьего языка еще не знаешь… Расскажи!
Вообще бакенщики — народ разговорчивый, словоохотливый. И рассказывают они интересно: не сыплют словами наобум, продираются к мысли с трудом, словно пашут по целине. И говорят при этом столько же для других, сколько и для себя, говорят и прислушиваются: что выходит? Манера эта, как видно, чаще всего встречается у людей, по роду работы проводящих дни в одиночестве, а что может быть глубже одиночества бакенщика, в сумерках вечера и в утреннем тумане плывущего в легкой лодчонке от излучины к излучине, от плеса к плесу? Пустит круги рыба, прокричит птица, медленно оторвется от воды цапля, стоявшая на одной ноге, растает серым дымком, — и снова тихо кругом, и за бортом лодки беззвучно плывут отражения кустов, облаков, звезд. Попусту болтливого бакенщика так же трудно встретить, как застенчивого шофера…
— По недомыслию и отбился, — сердито отозвался бакенщик. — Из-за характера. Пополз, как этот самый муравей. Ему бы в куче своей в такую погоду сидеть, небось и тепло и сухо, а его вон куда занесло. Сказочка есть такая детская, как муравья разные насекомые к ночи домой доставляли, — слушал по радио зимой — жалостливо, но бесполезно и даже вредно, потому что правду застит… Этого вот кто понесет? Будет дней пять из сена выбираться, если дождем в речку не смоет. И заслужил — не лезь, куда не надо…
— Да что ж все-таки с колхозом вышло?
— То и вышло… Пришел с войны, огляделся — два с половиной одра на все село да гужи на веревочках. Ну, думаю, тут и картошки не вволю будет! И решил податься в город по плотничьей части — плотник я самоделковый, без обучения, с топором да пилой — ну, да тем не менее… Колхозом у нас тогда женщина, Анна Орешина, правила, она же меня дезертиром и обозвала. А я, как бык, только головой мотнул и ожесточился того больше: медали имею, на фронте каким огнем обжигало, а и то в тыл не очень глазом косил. Обозвала, а характер у меня поперечный, тут уж ставь точку!.. Из-за него, из-за характера, и женился не на той, которая больше нравилась. Та покладисто относилась, а была еще одна, которая от меня и нос воротила. Осатанел я от этого, не могу стерпеть — и все! На гармошку четыре пуда хлеба ухлопал, перед весной на мякине пришлось сидеть, но своего добился. Вот и жили: в разговоре что ни слово, то и крест-накрест… И подался я, значит, в город. Зимой оно и там ничего было, а как потянуло ветерком весенним — защемило на душе. Сижу, стропила прилаживаю, а сам, как собака след заячий, ветер вынюхиваю — это, думаю, клеверком пахнет, а это — сеном заливным, с погремком и осокой… Щемит и щемит! В забегаловку стал похаживать с забулдыгой одним — рот у него щербатый, глазки буровят, а слова, как горох из стручка, в разные стороны скачут. «Не горюй, говорит, Иван, что другим, то и нам. Деньги в живот складывай — никакой вор не украдет, а проценты жирком набегают». Мне же и водка не всласть… Я так думаю: если покидать свои места, так лет в двадцать — тридцать, а как за сорок заскочило — шабаш, врос в землю и не двигайся, корни порвешь! Ну что ж, подался назад, сунулся в колхоз, а мне: «Напиши заявление, попроси собрание, может, и примем». А как просить, когда меня словно кто за язык держит? Не могу просить, опять поперек стал… Пригрозил им, что за меня, солдата, государство заступится, они же мне в ответ: мы, говорят, с государством тоже родня, не пугай, и не солдат ты, а дезертир с трудового фронта… Тут и эта должность подвернулась — начали на реке порядок наводить, пароходы, баржи пошли. Вот перевожу воду на воду!.. А в колхозе жена и сын работают…
— А с колхозниками помирился?
