Сослан с трудом выдерживал присутствие Мурзуфла и хотел прямо направиться к нему. Эмир остановил его, предупредив, что встреча с греком по горячности его нрава может привести к столкновению, он рискует быть удаленным из дворца и лишиться свидания с султаном.
— Лазариса нет, — в волнении прошептал Сослан. — Что бы означало его отсутствие?
Не успел эмир высказать ему своих соображений, как показался султан в сопровождении большой свиты; по залу пронесся восторженный шепот, тотчас сменившийся глубоким и почтительным молчанием. Мусульмане склонились виц, приветствуя своего повелителя. Иноземные посольства выразили ему почтение по обычаям и этикету своей страны, признавая в нем человека, прославленного в боях, мудрого в управлении и снисходительного к своим противникам.
Его поступь, вид, движения, особенно лицо, худое, изможденное, но озаренное блестящими умными глазами, ясно обозначали в нем человека, призванного совершать великие деяния и прекрасно понимавшего свое жизненное назначение. Величавость его облика умерялась простотой и скромностью; сознание достоинства смягчалось строгой набожностью, а присущий ему фанатизм освещался милосердием и сострадательностью. Все это вместе взятое неизмеримо возвышало его в глазах мусульман, видевших в нем несокрушимый оплот ислама.
Султан, как заметил Давид, был одет гораздо проще и беднее каждого из своих телохранителей. Только на чалме его сиял огромный алмаз, по блеску и величине превосходивший все драгоценные камни, а на руке сверкал единственный бриллиант, вделанный в перстень и служивший ему печатью.
Саладин обошел ряды посетителей, обращаясь с приветствием к каждому в отдельности, и обхождение его было исполнено учтивости, любезности и вместе с тем величавости. В нем не было ни малейшего проявления надменности или нетерпимости, и он представлял собою противоположность западным королям. Приятные черты его характера, соединенные с твердостью и пламенной верой, с особенной силой запечатлевались в памяти каждого, заставляя одновременно и трепетать перед ним, и испытывать к нему чувство любви и почтительного уважения. Стройный, худощавый стан его казался созданным для трудов и ратных подвигов, которых не мог бы вынести ни один ратоборец. Но эта худощавость и ощущаемая всеми бесплотность тела способствовали ловкости, изяществу и гибкости всех его движений. Сослан на одно мгновение залюбовался султаном, восхитившим его своим внешним видом и душевными свойствами; он понял, что Саладин управлял своими подданными не столько страхом и принуждением, сколько умом и щедростью.
Сообразно с установленными строгими правилами церемониала, Саладин, совершив обход, предупредил гостей, что они приглашены после приема к его столу для торжественного пиршества. Затем он поспешно удалился в свои покои.
Сослан приметил внимательный взгляд, обращенный на него султаном во время обхода. Однако он ничем не проявил своего интереса и с видимой рассеянностью прослушал слова эмира, который рекомендовал ему Сослана как иверского посланника. По движению его руки эмир понял, что султан повелевал им остаться и ждать его приема. Большинство гостей разошлись по многочисленным залам дворца, ожидая назначенного пиршества, и только немногие из присутствующих получили приглашение явиться к султану для личной беседы. Это были представители дружественных ему народов, с которыми он вел переговоры большой государственной важности.
Первым был приглашен греческий принц Алексей Дука, которому еще ранее были оказаны знаки особого милостивого расположения султана. Как пояснил эмир, император Исаак обещал предоставить султану свой флот, численностью в сто судов, для борьбы с крестоносцами и быть его неизменным союзникам. Сослан едва сдерживал беспокойство, боясь, что Мурзуфл будет требовать его выдачи или казни. Но эмир тихо заверил его, что великий султан пользовался каждым благоприятным случаем, чтобы заключить союз с иноверными государствами и умножить число противников крестоносцев, и поэтому не послушает Мурзуфла.
В безмолвном ожидании прошло довольно много времени. Сослан с усилием прислушивался к тихим речам эмира, сообщавшим ему о деяниях своего государя, и нетерпеливо смотрел в ту сторону, откуда должен был появиться Мурзуфл, надеясь угадать по его лицу, чем закончилась их беседа с султаном.
Когда в дверях показался секретарь Саладина и торжественно провозгласил, что представитель иверской царицы Тамары удостоен приема у царя царей Саладина и может пожаловать к нему для беседы, Сослан, как ни был взволнован его сообщением, все же успел заметить, что Мурзуфл не вышел в приемную, очевидно, оставшись у султана. Он вздрогнул при мысли, что ему придется объясниться с Саладином в присутствии греков, но тут же твердо решил не отступать ни перед какими препятствиями и закончить свое дело, хотя бы Саладин грозил ему смертью или оставил его вечным пленником.
Эмир проводил его к султану и, кратко осведомив о пленении иверского посла, удалился, предоставив самому Сослану давать отчет перед ним в своих действиях.
