— Потому что я борюсь за то, чтобы у нашей страны было то правительство, которое наш мужик заслуживает, а не то, какое находится у власти сейчас.
Дмитрий, всегда носивший с собой в планшетке блокнот и карандаш, едва старший брат начал говорить, стал записывать его мысли: для будущего. Ведь он не сомневался, что и у Александра, и у него, Митяя, будет большое будущее.
— И кто же будет во главе? — вопрошал Фомичев.
— Не ты — точно! — хихикнул Антонов, а после паузы добавил. — И не я! Я себя вижу в роли Главнокомандующего.
— Шура, а как же Тарас Бульба, твой любимый герой? — осмелился спросить брата Дмитрий.
— Э-э, Митяй! Бульба воевал с ляхами, с ок-к-купантами, с чужеземцами. У нас же сейчас идёт война с внутренним врагом...
Антонов хотел было ещё что-то добавить, но в этот момент в толпе танцующих мужиков и баб кто-то прокричал частушку:
Ему тут же завторил другой мужик:
Частушечная перекличка разгоралась всё больше. Антонов уже забыл о своих философствованиях и с удовольствием слушал.
Наконец, в дело вступили и бабы:
Ей ответила другая:
— Ай, не то поёте! — закричал Иван Ишин. — Вот, как надо:
Он лихо отстучал ладонями по коленям и голенищам сапог и хитро поглядел на Антонова. Тот захохотал и зааплодировал.
И тут вошёл в раж Дмитрий Антонов. Он засунул блокнот с карандашом назад в планшетку, вскочил из-за стола и выкрикнул свою частушку:
Наконец Антонов почувствовал, что ему становилось скучно. Он стукнул кулаком по столу и поднялся.
— А как там, Фомичев, у нас с банькой?
— А банька давно готова, Александр Степанович, — живо откликнулся Фомичев и тут же подал знак стоявшему в стороне мужику.
Тот кивнул и побежал выполнять приказание.
— А не пойти ли нам тогда всем в баню, а?
Антонов глянул на веселящуюся компанию и нетрезвым шагом направился вслед за Фомичевым. За ним вереницей тут же потянулись его ближайшие сподвижники и выбранные ими бабы.
Баня была большой, барской. Влажный пар стоял стеной. Поначалу, с улицы даже дышать было трудно, но затем, попривыкнув, Антонов попросил ещё раз облить водой раскалённые камни. Он лежал на полке, покряхтывая от удовольствия и прикрыв глаза, а две голые бабы с двух сторон угощали его берёзовыми веничками. Рядом раздавался бабий визг и мужицкий хохот — это мужики щипали своих подруг за самые неприличные места.
— А теперь все в пруд! — Антонов вскочил на ноги и, как был, в чём мать родила, рванул на улицу и, пробежав метров пятнадцать, бултыхнулся в неглубокий пруд с заранее продолбленой прорубью с ледяной водой. — А-а! Благодать!
Его примеру последовали все парившиеся, и вскоре визг из закрытого помещения перенёсся сюда. Хмель постепенно выветривался из голов.
Однако недолго пришлось наслаждаться Антонову. Появился всадник с подушкой вместо седла — один из охранявших село партизан.
— Александр Степаныч! — спешился он и подбежал к заснеженному берегу, ища глазами Антонова. — Александр Степаны-ыч!
— Чего тебе? — наконец ответил Антонов.
— К селу приближается конница Бриммера.
Веселье тут же прекратилось. Антонов поплыл к берегу.
— Ты уверен? — спросил часового Токмаков, первым вышедший из пруда.
— Точно он.
— От, краснота! Даже расслабиться не дадут, — Антонов заворачивался в принесённую ему банщиком простынь. — Всем одеваться и по коням.
Поволжье бурлило второй год.
3 марта 1919 года в НКВД получили телеграмму Самарского губисполкома следующего содержания: