Тем временем султан Махмуд приблизился со своим войском, имеющим множество боевых слонов, и началась великая битва. Поначалу чагатаи, испуганные видом огромных слонов, начали отступать и чуть было не проиграли сражение. Но храбрость многих лучших витязей Тамерлана спасла их и на сей раз. Один из внуков Тамерлана, Пир-Мухаммед, сын Джехангира, первым зарубил слона насмерть. Видя, что животные сии уязвимы, да к тому же боятся огня, ибо имеют маленькие глазки, чагатаи стали зажигать солому на верблюдах и пускать тех верблюдов против строя слонов. Другой внук Тамерланов, сын Мираншаха Халиль-Султан храбро запрыгнул на одного из слонов, посек саблей сидящих на слоне воинов индийских и захватил слона. А между тем было Халиль-Султану всего лишь пятнадцать лет при таком бесстрашии. Вскоре перевес в сражении стал на стороне чагатаев. К вечеру все было решено. Десять тысяч всадников индийских полегло в той битве, двадцать тысяч пеших кметей и сто слонов, а двадцать слонов достались в плен победителям. Дорога на Дели была открыта.
– С таким белым лицом ты по-своему хороша, моя чинара! – говорил Мухаммед Аль-Кааги, как бы невзначай подсев к Зумрад и пользуясь тем, что рядом никого не было – самых маленьких внуков, размещавшихся до этого поблизости, атабеки понесли прочь с безумного веселья, превращающегося в разгул. Бигишт-ага и Ропа-Арбар-ага пошли посмотреть поближе на дивные пляски индийских танцовщиц, а Севин-бей делала вид, что ничего не слышит. Барабаны и бубны и впрямь гремели оглушительно, так что можно было, разговаривая вполголоса, сохранить в тайне предмет разговора и не дать никому подслушать. Только вот Мухаммед крепко опьянел, и если ему казалось, что он разговаривает шепотом, то он здорово ошибался.
– Я никогда еще не обнимал женщин с лицом из снега. Ты похожа на ясную луну, сияющую среди черного небосклона осени.
– Ты с ума сошел, Мухаммед! Говори тише! – прошипела Зумрад.
– Разве я говорю громко?
– Конечно.
– Зумрад…
– И не называй меня Зумрад. Здесь я – Яугуя-ага.
– Мне не нравится это имя, придуманное им. Для меня ты – моя Зумрад. Моя тонкая чинара, в ветвях которой заблудилась белоликая луна.
– Прекрати сейчас же! Ты пьян.
– Так же, как ты в прошлый раз.
– Поговорим лучше о сегодняшнем курултае. Муж был великолепен. Я даже влюбилась в него, когда он произносил свою зажигательную речь. Жаль, что он уже так немолод.
– Что я слышу, Зумрад!
– Яугуя-ага! Зови меня Яугуя-ага!
– Ты восхищаешься этим чудовищем! Может быть, ты не знаешь, каким издевательствам он подверг меня на свадьбе своего внука Искендера?
– Знаю, он заставил тебя съесть язык азербайджанца Сулейманбека. – И Зумрад, вместо того чтобы посочувствовать своему любовнику, вдруг рассмеялась.
– Ты находишь это остроумным? Может быть, ты и впрямь влюбилась в своего мужа? – вспыхнул Мухаммед, огорчаясь еще больше.
– Иногда он бывает неподражаемо восхитителен. В его змеином остроумии есть что-то очаровательное.
– Я не верю ушам своим!
– И я не поверила сегодня, когда услышала речь обладателя счастливой звезды. Не могла понять – он ли это вещает. Привыкла к его старческому голосишке, когда он сюсюкает со мной, как с маленькой. А тут… Я услышала глас вечности, карнай судьбы, речь самого махди.
– Глас тьмы, карнай смерти, речь самого Даджжала[105]! Вот что ты услышала! – воскликнул Мухаммед отчаянно.
– Не кричи так, прошу тебя, – сердито стукнула кулачком по мягкому ворсу узакского ковра Зумрад. – И вообще лучше бы тебе не сидеть рядом со мной, а то вон кичик-ханым так и сверлит нас своими черными глазами.
– Как же ты могла слышать речь Тамерлана, если вы, жены, появились уже после всех решений курултая? – спохватился Мухаммед.
– Я тайком расположилась за шатром великого дивана, и противный гаремщик Али Ахмад потом за это отчитал меня. Мерзкий евнух! Евнухи – худшая порода людей.
– Чинара моя! Ты разрываешь мне сердце! Ты что, вправду влюбилась в Тамерлана и разлюбила меня?
– Не то чтобы влюбилась… Он очаровал меня. Так и стоит в ушах его дивный повелительный голос…
– Все понятно! – воскликнул Мухаммед в отчаянии, вскочил и собрался уходить, но услышал за спиной нежный голос своей возлюбленной:
– Люблю!
Он оглянулся. Ее белое лицо улыбалось ему, глаза светились любовью.
– Любишь? Зачем же мучаешь?
– Разве плохо немножко помучить? Ступай же! Тукель опять смотрит. Так и пялится!
– Повтори еще раз, что любишь!
– Люблю, люблю, тополь ты мой стройный! Иди!
– Мы дождемся нашего счастья! – воскликнул Мухаммед и побежал прочь от Яугуя-аги, от своей Зумрад.
Когда он проходил мимо Тукель, она окликнула его. Он оглянулся и вежливо спросил:
– Слушаю вас, кичик-ханым.
– Послушай, Мухаммед, присядь на минутку со мной, я хочу спросить о послах эмира Энрике.
– Что именно вас интересует? – спросил Аль-Кааги, присаживаясь.
– Вопрос деликатный. Дилеольт-ага, Сулейманшах, пожалуйста, не слушайте! Наклонись, Мухаммед, я шепну на ухо.
Он наклонился, и она зашептала ему в ухо влажным шепотом:
